смех). Алексей Аджубей, всесильный человек, главный редактор газеты «Известия». Причем, как ни странно, когда Аджубей выплыл на поверхность, он считался человеком нового времени и проводил некоторые либеральные изменения. Он, например, изменил верстку «Известий», она стала иначе набираться, стала не такой скучной на вид. Он открыл еженедельник «Неделя» – более-менее [похожий на] таблоид, где не только пропаганда была, а разные еще сведения из жизни животных… (Смех.) Там даже рассказики печатали, я и сам там печатался. Он открыл радиостанцию «Маяк», которая просто передавала музыку каждые полчаса и по пять минут новостей – совсем уж необычное явление. Он открыл радиостанцию «Юность» тоже. Под его покровительством шло открытие всяких молодежных кафе, и однажды разрешили на два часа выставку абстракционистов в одном из <нрзб.> В общем, он считался либеральным человеком. А власть его [была] безгранична.
За год до этого меня послали в командировку от «Известий». Я молодой писатель тогда был, и меня били за «Звездный билет». И мне эти новые аджубеевские ребята вдруг звонят, говорят: «Приходи, Аджубей сказал: “Надо парня поддержать. Дайте ему командировку”». И мне дали командировку, я полетел на Сахалин. Сахалин – это остров на другом конце света. У меня была бумага, где было написано, что я такой-то командировочный, и подпись, разборчиво: «Аджубей». Эта бумага открывала мне все двери! Где не было мест в гостинице, стоило мне показать эту бумагу, мне давали лучший номер! Когда не было билетов на самолет, я показывал эту бумагу, и меня сажали. И я как человек Аджубея проехал весь Советский Союз. И помню, что, когда мы вылетали из… Сахалина, там какая-то подвыпившая компания, зная, что я человек Аджубея, пела песню: «Не имей ста рублей, а женись, как Аджубей».
Он был очень могущественный и на международной арене человек. Проводил дипломатические переговоры. Он встречался с папой римским! С Аденауэром в Западной Германии! Говорят, что даже, подвыпив, однажды сказал: «Я вам отдаю Восточную Германию, берите ее. Она нам не нужна».
В общем, это был совершенно невероятный человек, который [многое] мог бы, по идее, если бы в нем было достаточно guts[27], как вы, американцы, говорите… У него было недостаточно. Когда Хрущева сбросили, его, как мусор, выкинули за дверь. И он сейчас жалкий, полуглухой – я недавно его случайно в одной компании встретил, – ходит, всем заглядывает в лицо, как будто он не был таким могущественным временщиком, понимаете.
Вот. И на этой идеологической комиссии стали выступать по записям. Они готовили это, как расправу очередную, как очередной урок. Но в зале, когда вот так вот посмотришь, преобладали, так сказать, наши лица, лица людей нашего круга; этих было гораздо больше. И все выступления реакционных людей превращались, ну, в балаган какой-то, потому что весь зал начинал над ними издеваться. Хохотать, какие-то бросать реплики. И всё это поворачивается не в ту сторону, куда хотела партия. В один момент помощник Хрущева по вопросам литературы и искусства, некий Владимир Семенов, вскочил и закричал на Белютина: «Вы убийца, Белютин! Вам история не простит искореженных молодых жизней!» За то, что он их учил рисовать абстрактные картины. Но зал опять захохотал, и он в полуистерике забился и закричал, в зал закричал: «Вам ничего уже не поможет!» Но все-таки после этого собрания было ощущение победы, такой как бы непобедимости. Все вышли в приподнятом настроении, я помню, отправились сразу в ресторан куда-то, все начали выпивать, петь и гулять и тому подобное.
Вообще все это странно выглядело. Потому что… на волне подъема либерализма вдруг начались акции по наказанию. Уже был напечатан «Иван Денисович». Уже как-то всё переменилось. И вдруг начинается целая кампания наказания, репрессий против молодого искусства. Надо сказать, что в течение этой кампании Солженицын ни разу не был задет. Напротив, его все время ставили в пример.
После этого совещания в идеологической комиссии состоялся так называемый банкет в Доме приемов на Ленинских горах. Были столы поставлены с угощением, с винами, там сидели все члены правительства, Хрущев, и Солженицын сидел, и Евтушенко там был. И Хрущев тогда не задевал литературы, опять же только по поводу абстракционистов кричал. И говорил, что вот, наконец-то появился настоящий народный талант – это Александр Солженицын. Можете себе представить? Ему стал вдруг возражать Евтушенко. Причем из очень дешевой демагогии стал возражать, но в пользу, так сказать, художников. Он встал с бокалом и сказал: «Я вот недавно вернулся с Кубы. Куба только что отразила нападение наемников американского империализма в Заливе Свиней. И мне рассказали историю, как в одном окопе, в одной траншее, рядом, с пулеметами, сидели: один – художник-абстракционист, а другой – художник-реалист. И оба они защищали Кубинскую революцию». (Смеется.) Какое-то странное сочетание, невероятно, в окопе художник-абстракционист и художник-реалист с пулеметами, но тем не менее он сказал это. И Хрущев опять завелся. Он начал орать и крикнул такую фразу: «Горбатого могила исправит!» А Евтушенко дерзко довольно ответил ему, что прошли те времена, когда горбатого исправляли могилой. Намекая, что не сталинское уже время… Так же как тот же Лебедев однажды мне сказал по телефону, что «в другие времена с вас бы всех шкуры бы содрали!». Я спросил: «В какие времена?» Он сказал: «Во времена <нрзб>». <расшифровщик: не низкого? М.б., Дзержинского?> (Смех.)
Развитие либерализма даже затронуло московскую писательскую организацию. Во главе ее стоял поэт Степан Щипачев, пожилой человек. Он вдруг – то ли под влиянием идей этих новых, но, кажется, в основном под влиянием своей жены – стал невероятным либералом! Он стал произносить такие речи странные – а он типичный человек сталинской эпохи был, правда, никогда ничего такого пропагандистского не писал, но писал лирику. И лауреат был, и так далее и тому подобное. И он стал вдруг либеральные речи произносить, он принял в Союз писателей огромную команду молодых писателей, включая Войновича, Ахмадулину, Гладилина – целую большую группу новых людей. Я немножко раньше вступил тогда.
Секретарем парторганизации был тоже писатель, Елизар Мальцев, очень честный и порядочный человек. И он начал тоже что-то… Даже когда нас атаковали впрямую, в дни перед этим они пытались эту группу молодых писателей защитить. И они придумали такой ход: стали нас выдвигать в депутаты советов. Я вдруг, совершенно обалдев – я меньше всего на свете тогда думал об этом, – получил приглашение от Мальцева баллотироваться в депутаты Фрунзенского районного совета города Москвы. Это такой маленький совет как бы. И он мне сказал: «Мы это делаем для того, чтобы они вас не атаковали». Кто «они»? Они – их называли «мужееды» (м.б., говноеды? См. дальше shit-eaters). «Мужееды» можно перевести как shit-eaters, вот этих вот людей – Грибачева, Софронова. Гладилина выдвинули депутатом в верховный с… в суд какой-то районный. То есть какие-то странные дела они делали.
А Сурков! Сурков, эта верная рабочая лошадь, который на соцреализм работал всю свою жизнь и сейчас еще работает, и в общем-то человек ужаснейше мерзкий, в то время вдруг у него возникло пробуждение, и он стал ратовать за «идеологическое сосуществование на международной арене». Что было самым, как мне кажется, опасным во всей этой истории. Тогда Хрущев выдвинул лозунг о сосуществовании политическом. И вдруг этот Сурков выдвигает лозунг об идеологическом сосуществовании. И потом им досталось очень всем крепко за это дело.
Может быть даже, это был один из самых важных моментов, обеспокоивших Центральный комитет. Перерывчик сделать?
<…>…художника Н. Как потом кто-то говорил, он там был художником в кинотеатре местном и что-то на плакатах позволял себе такое. Но, говорит, собрание проведено было не на достаточно высоком уровне, потому что, пока говорили с трибуны, критиковали этого абстракциониста, его и след простыл. То есть он убежал просто-напросто, абстракционист! В Казани, я помню, тоже нашли одного абстракциониста, и тоже он работал в кинотеатре. Это некий [Алексей] Аникеенок, художник, кстати говоря, действительно очень милый, никаким абстракционизмом он не занимался, у него сюрреалистические мотивы были. Он играл на саксофоне в местном кинотеатре, тоже какие-то такие мелодии. И вот его били с упорством, целый год его лупили, били, били!.. Говорили, мы не дадим Аникеенку разложить татарское искусство.
И так все это проходило довольно мирно, все сидели, скучая. Пока вдруг Роберт Рождественский не вышел. Роберт Рождественский тоже начал в таком патетическом тоне говорить о новой заре, о романтике дальних дорог и так далее. А он, оказывается, был по сценарию предметом критики, предметом удара. И Хрущев начал на него орать. И Роберт совершенно растерялся и какой-то потерянный ушел.
Затем разговор начал постепенно переходить на Эренбурга. И выяснилось, что главная мишень собрания – Эренбург, сидевший там же, в зале. Хрущев все чаще и чаще перебивал докладчиков и начинал говорить, импровизировать, от себя. Импровизировал, впрочем, в рамках этой темы, как хороший джазовый музыкант. Он говорил: «Вы, Эренбург, ненавидите нашу революцию, я это понял из ваших мемуаров. Для нас революция была праздником, для вас революция была временем развала и временем катастрофы. Вы так это и пишете». Эренбург не отвечал, он что-то такое бурчал. А Хрущев все больше и больше распалялся и начинал говорить о том, что происходит засилье модернистского буржуазного искусства. «Радио, – говорит, – включишь – шумовая музыка джазт играет!» (Смех.) Он всегда к слову «джаз» прибавлял «шумовая музыка». Почему-то ему казалось, что джаз – это обязательно шумовая музыка. Говорит: «Уже радио нельзя послушать. Включишь радио – начинается сразу шумовая музыка джазт!» (смех) Да. «Книжку откроешь – почитать нечего, нечего почитать. Одна сплошная блевотина!