Всё пишут из подворотни. Из подворотни, из мусорного ящика. Чернят нашу действительность. Стихи вообще ужасные. Вот Павел Махиня писал стихи!» И даже какое-то стихотворение Павла Махини своего любимого прочел. (Это для малограмотных выпускали сборнички.)
А потом стало известно, что еще подлило масла в огонь этой кампании. Был такой член Политбюро Полянский. Сейчас – посол Советского Союза в Японии. У Дмитрия Полянского дочка – очень хорошая молодая девушка, которая вышла замуж за актера Театра на Таганке Ваню Дыховичного. А Ваня Дыховичный – типичный московский молодой актер.
(Голос жен.: Чудный. Чудный парень.)
Хороший очень парень. И к ним стали таскаться вот эти вот люди, и они там стали играть, картины туда притаскивать, пленки Галича… И вот на ее день рождения папа Дима, которого не ждали, молодежь не ждала папу, а папа пришел и услышал джаз, увидел картины, которые там развешаны, увидел, как они танцуют. Жутко ему все это не понравилось, и он рассказал [Полит]бюро, о том, что с молодежью что-то плохое очень происходит.
Весь первый день атака шла на Эренбурга. Одновременно выявлялись либералы внутри московской писательской организации. Когда вышел Щипачев на трибуну, Хрущев ему не давал почти говорить: (стучит по столу) «Вы там не тем занимаетесь, чем надо! Мы вас, Щипачев, предупреждаем!» Мальцеву тоже и Суркову за «идеологическое сосуществование» досталось. Он уже просто орал на него – это свой человек, с ним можно было…
Был сервирован роскошнейший буфет. В перерывах все шли густой толпой в соседний зал в буфет с огромным количеством икры, с коньячком – бесплатным, конечно, и можно было там очень вкусно поесть.
Но первый день прошел еще довольно тихо, мирно. Начался второй день – восьмое марта. Что такое восьмое марта? Это особенный день в Советском Союзе – International Women’s Day. Международный день солидарности женщин. Женский день. Здесь, по-моему, тоже начали сейчас отмечать.
(Голос жен.: Mother’s Day.)
Нет-нет, здесь, тоже есть International Women’s Day… Поскольку женский день, значит, первое слово [женщинам]… Выходит поэтесса Екатерина Шевелева, комсомольская поэтесса, приподнятым голосом: «От лица женщин Советского Союза приветствуем вас, наше правительство, нашу партию дорогую, мы там…», и так далее и тому подобное, аплодисменты, и слово дают писательнице Ванде Василевской. Это польская писательница. Иммигрантка из Польши, коммунистка польская, которая… уже лет тридцать жила в Советском Союзе, была женой Корнейчука, драматурга, о котором я вам рассказывал. Которого писатель Некрасов заставил отдать все бриллианты, помните эту историю?[28] Все бриллианты заставил отдать в пользу Совета мира. И Ванда Василевская выходит и говорит речь. Она говорит: «Я только что вернулась из Варшавы. Польские товарищи жаловались, что молодые писатели Советского Союза мешают им строить социализм. Что молодые писатели распространяют свое ревизионистское влияние за пределы Советского Союза, на Польшу, на Варшаву. В частности, один молодой поэт напечатал интервью в журнале “Политика”, где осмелился сказать, что миром правит красота! (Не Коммунистическая партия, а красота.) А один молодой прозаик в том же журнале “Политика”…»
«Новый мир» и «Октябрь». Противостояние
Если нет вопросов по предыдущему, давайте продолжим. Сегодня у нас довольно серьезная тема – левое и правое крылья послесталинской жизни, противостояние «Нового мира» и «Октября» – Твардовский и Кочетов. Среди новых авторов «Нового мира» – Владимов и Войнович, появление «Одного дня Ивана Денисовича» как первый знак нового этапа, открытого литературного противостояния официальной лжи. Сравнительно отчетливый антиэстетизм «Нового мира». Сюда же я включил, довольно условно, но точки соприкосновения есть – немножко поговорим об альманахе «Тарусские страницы», вот редкий экземпляр, их вообще очень мало осталось, это раритет. Это вторая попытка – помните, мы говорили о «Литературной Москве», о «Тарусских страницах» и затем о «Метрополе». Во главе с Паустовским новая попытка организовать управление, очередной разгром. И о писателях «окопной правды» – в кавычках. Такой термин существовал и существует сейчас в литературоведении (пишет). Я вспоминаю рассказ Вениамина Каверина, есть такой замечательный писатель, старый уже, ему сейчас восемьдесят лет. Вениамин Каверин (пишет). Это очень хороший писатель, честный человек. Такое, по-моему, редко бывает (пишет). Он рассказывал, как он году в шестьдесят первом вместе с туристической группой советских писателей отправился в Японию. В Японии они посетили буддистский монастырь. Может быть, и не вполне буддистский, может быть, японской религии «дзен»[29] или что-то в этом роде, короче говоря, какой-то монастырь в сельской местности, очень изолированный, в горах. И какой-то старичок монах им показывал монастырь, что-то говорил, как-то им объяснял свой культ, показывал камни, знаете, как они медитацией занимаются при помощи камней, смотрят на камни, задают друг другу философские вопросы. Когда экскурсия закончилась, они стали прощаться, старичок вдруг задал ошеломивший их вопрос: «А скажите, пожалуйста, вы к какой группе писателей относитесь – группе “Нового мира” или группе “Октября”»? (Смеется.) Во-первых, это говорит о том, что этот монах японский был непростой человек, он не только философией своей занимался, а еще изучал современную литературу. А также о том, насколько все было разделено, поляризовано, насколько отчетливые лагери образовались в советской литературе тех лет. Во главе журнала «Новый мир» стоял Твардовский, поэт. Во главе «Октября» – Всеволод Кочетов, прозаик. Оба они были лауреатами Сталинской премии. Оба – фигуры выдающиеся в сталинской литературе. Твардовский на протяжении всей жизни пользовался репутацией любимца литературной среды. Его все ужасно любили. Он считался народным поэтом, представлял народное искусство. Его первая большая поэма, которая сделала ему имя, а это еще было до войны, – «Страна Муравия». У него близкие к фольклору были стихи. Его родная земля – Смоленщина, и он очень близок к земле, к народу. Его самая знаменитая работа – «Василий Теркин», огромная поэма о солдате Василии Теркине (пишет). Герой поэмы – что-то вроде Швейка, такой советский Швейк. Непобедимость Теркина – сюжет, который символизирует непобедимость народного духа. И считается, что Твардовский чуть ли не великий поэт. Так принято считать и в либеральной среде тоже, не только в русофильской. На мой вкус, Твардовский – не великий поэт. Он интересный, выдающийся, но я бы сказал, что поэма «Василий Теркин» носит несколько лубочный характер. Но, так или иначе, Твардовский был один из первых, в ком стала просыпаться совесть. Кажется, в пятьдесят шестом году было у него такого рода выступление, он говорил, в литературе и в искусстве, как и в любви, можно врать только до поры до времени. Рано или поздно придется сказать правду. [Потребность в правде возникла] Оттого, видимо (я точно не знаю), что у Твардовского была жестокая травма в детстве, в ранней молодости, когда шло раскулачивание. Ходили разговоры, что семья его была раскулачена.
[Журнал «Новый мир» Твардовский возглавлял] дважды[30]. Сначала короткий период еще в сталинское время он был редактором «Нового мира», потом был заменен Симоновым и потом, после скандала с «Не хлебом единым» Дудинцева, помните, я рассказывал? …Вот после этого скандала и после истории с Пастернаком Симонов был освобожден от редакции «Нового мира» и отправился в добровольную ссылку в город Ташкент. Никто не понимал, почему он туда поехал, но он покинул московскую литературную сцену, бросил все бои литературные и удалился в Ташкент сочинять бессмертные сочинения. Почему он так поступил, никто не понимает. В то время был назначен редактором «Нового мира» Твардовский и шаг за шагом стал создавать свою команду, ту самую, которая потом и стала известна как «Новый мир» Твардовского.
Он продолжал писать, но я бы не сказал, что в его писаниях до «Теркина на том свете» – это продолжение «Василия Теркина» – было что-то особенное. Народная форма меня никогда не восхищала, кого-то – да, но для любителей поэзии Ахматовой или Серебряного века это было настолько далеко, что мне, честно говоря, так как я тоже принадлежал к либералам, было стыдно сознаться, что я не люблю поэзию Твардовского, и я предпочитал хмыкать или отмалчиваться. Помню, когда-то сказал, что это, на мой взгляд, лубочная поэзия, а это не плохое определение, если пишешь в жанре лубка. Известно ли вам, что такое лубок? Жанна, объясните, что такое лубок. Да, это началось с лубковых картинок, лубок – это кора древесная.
(Реплика из зала: Birch bark.)
Birch bark или еще есть какое-то слово? Tree skin, no? Bark. На этих березовых birch bark писали и рисовали, когда еще не было бумаги на Руси, в средневековые времена. И отсюда пошли скабрезные народные частушечные рисунки и прочее. Это очень интересно, но, скажем, в девятнадцатом веке это уже превратилось в такую… поэзию ярмарок.
(Реплика из зала: Удешевленного жанра.)
Да, удешевленного жанра. Я бы сказал, что «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова написана в жанре тоже лубочном. Твардовского можно было бы представить себе как наследника некрасовской традиции. Если бы [он] все-таки был несколько более резким, я думаю, было бы меньше оснований писать [лубок]. Скажем, у него есть поэма «За далью даль» – описание путешествия на поезде от Москвы до Владивостока через всю Сибирь, через всю Россию. Она написана вскоре после смерти Сталина, и ждешь каких-то откровений, но особенных откровений там не найдешь. Идет рассуждение о том, какая должна быть страна, какие должны быть люди, там много дидактики, но это не «Путешествие из Петербурга в Москву», это не Радищев. Он стал Радищевым и даже, может быть, смелее Радищева как редактор журнала. И как редактор журнала, как лидер этого либерального, правдоискательского направления он занял свое огромное место в современной советской литературе. Хотя в то же время я помню, что, когда умер Сталин и все поэты, естественно, откликнулись на это событие – я тогда был мальчиком еще, – закатилось солнце наше, под его