<нрзб> вождей, дни шли, Победу добывали – и так далее, обычные трафаретные патриотические сопли и вопли, как говорят. Это – кстати, есть доска? – запишите, это литературный термин – «сопли и вопли» (пишет)… Я не знаю, как сопли по-американски.
(Snot, snot and screams.)
И вот среди этих стихов вдруг я читаю Твардовского: «Под его порой нелегкой властью» – это было впервые сказано, что власть, которая была властью божества, только счастье она нам несла, и вдруг поэт говорит: «Под его порой нелегкой властью». Это, пожалуй, было первое слово, более-менее приближающееся к правде, о Сталине.
Ну вот, сформировалась, значит, команда. Была официальная редколлегия «Нового мира», туда входил Федин, туда входил еще кто-то, но они не играли никакой роли, а основная действующая команда, или кулак новомирский, состояла из таких людей: [Алексей] Кондратович, молодой критик Владимир Лакшин, которого Твардовский почему-то выделил из общего числа появившихся тогда в большом количестве молодых критиков и не ошибся, Лакшин стал его верным оруженосцем, он проводил его политику до последнего момента, до тех пор пока Твардовского не лишили этого журнала. Закс, как зовут Закса?.. Илья, не знаешь? Борис Закс. [Александр] Дементьев. Это все были члены редколлегии. Кроме этого, была такая скромная женщина, заведующая отделом прозы, Ася Берзер. И эта Ася Берзер фактически формировала прозу влиятельнейшего советского литературного журнала. И формировала отчасти его эстетическое направление, всё шло через нее, она вообще очень большой знаток литературы, очень тонко чувствовала, где пахнет правдой, а где ею не пахнет (смеется). И поэтому она всё, где немножко не пахло правдой, не принимала. «Новый мир» был вот как этот smoke detector – это чисто мои немножко цинические рассуждения, но этот журнал превратился в детектор правды. Они потеряли, если когда-либо имели, эстетическую цель, были очень далеки от эстетики, я об этом еще расскажу, но правду они искали. В связи с этим настойчивым, упорным поиском правды установился даже, я бы сказал, своеобразный стереотип новомирской прозы, новомирского рассказа, новомирской повести, романа, новомирского очерка, критической статьи. И даже сейчас в наших разговорах литературных мы часто говорим: «Ну что это? Это рассказ, это обычный новомирский рассказ». Что это значит? Это значит, что в нем есть, улавливается правда, но правда, доведенная только до определенного лимита. Потому что, говоря сейчас «новомирский рассказ», имеется в виду, что его можно было бы даже напечатать и в Москве. В «Новом мире» начала шестидесятых годов Эренбург печатал свои мемуары «Люди, годы, жизнь», где – мы уже об этом говорили – назывались многие забытые имена. Печатался и Каверин, печатался Симонов. Появлялись новые авторы, не так обильно, как в журнале «Юность», но тем не менее «Новому миру» мы обязаны тем, что появились два блестящих современных писателя, два ведущих прозаика наших дней. Первым я бы назвал Георгия Владимова. Георгий Владимов, сейчас надо написать (пишет), выступил в «Новом мире»[31] с повестью «Большая руда» – о шофере, который не вдохновлен никакими идеями борьбы за коммунизм, никакими идеями социалистического соревнования, вся эта официальная фразеология не существует для него, он просто хочет заработать как можно больше денег. И этот шофер работает на Курской магнитной аномалии, где достают железную руду прямо из земли, то есть не в шахте, а такая идет разработка – разрывают котлован и ярусы, по которым вверх и вниз идут траки, котлован гигантский, и руда лежит там прямо на поверхности. Они вывозят ее, вывозят, вывозят[32]. Чем больше ты вывезешь, тем больше заработаешь денег. И герой, Пронякин его фамилия, – это вообще замечательный образ, тут, без всякого сомнения, уже чувствуется влияние западной литературы и кино. Хотя он очень народный и очень русский. Но я помню, что незадолго до этого прошел на экранах фильм с Ивом Монтаном, как где-то в Бразилии в грузовиках везут взрывчатку, explosives, я забыл, как он называется… Нет, не «<нрзб> водитель»[33]. Это был замечательный фильм, Ив Монтан играл там такого мужественного парня, и в образе Пронякина что-то ивмонтановское тоже есть.
[Устроившись на работу, Пронякин должен угостить всю бригаду.] Поскольку ничего не могут найти, кроме шампанского, они покупают огромное количество шампанского и пьют его прямо из горлышка в канаве какой-то – очень здорово. Потом он погибает. Он стал жертвой своей жадности. Он погибает не из-за идеи, не жертвует ради кого-то, а просто погибает из-за желания заработать побольше денег, вот и всё. И Георгий Владимов сразу получил огромное имя. Как дальше сложилась его судьба – в нескольких словах: он написал роман, тоже удивительно интересный, «Три минуты молчания» [1969], о рыбаках, которые выходят из Мурманска, плывут на север Атлантики и там селедку ловят. Для этого Жора Владимов – я его очень люблю, мы с ним большие друзья, но мы совершенно разные, я б никогда так не смог писать и так жить для того, чтобы писать, – поехал в Мурманск, нанялся матросом на сейнер, скрывал всю экспедицию, что он писатель, был обычным матросом. Изучил все до последнего винтика, до последней веревочки. Мы, друзья, читали книгу еще в рукописи: начинаешь – просто, как говорится, балдеешь от этой терминологии морской. И, кстати, переводчики этой повести тоже балдеют: надо найти всю русскую терминологию в английской или французской [речи], это совершенно адский труд. Потом ты начинаешь понимать, что именно в наплыве, в навале этой терминологии возникает свой особый стиль, ты чувствуешь такую достоверность, как будто ты сам весь в этой соли, просоленный, болтаешься на жалкой дряхлой посудине, и одна идея только у тебя есть: заработать побольше денег (смеется), и больше ничего, денег заработать, весело прогулять их, чтобы потом опять нищим отправиться в очередное плавание. Сколько я таких людей видел в портах русских! – это образ. Но для Владимова это было развитие того же самого образа, и в этом направлении он шел вместе с «Новым миром» до определенного лимита. Когда он написал «Верного Руслана»[34], «Новый мир» уже не решился переступить этот лимит. «Верный Руслан» – это повесть о собаке. Замечательное произведение, надо написать (пишет). Faithful Ruslan. История в двух словах такая: был огромный концлагерь сталинский, этот лагерь охраняли собаки. Среди этих собак был верный Руслан, герой владимовской повести. Причем прошу учесть, что герой этот – не аллегория какая-то, он не выводит там человека под видом собаки, это действительно собака. Он с удивительной точностью и мастерством описывает собаку с ее психологией собачьей. Говорят, что в Англии издан роман про кроликов, я забыл сейчас, как он назывался, Watership Down, да. Как будто даже есть какая-то премия по описанию животных? И вот Владимов будто бы, я точно не знаю, но, кажется, получил премию за лучшее описание животных. Значит, сторожевая собака, натренированная водить заключенных, чтобы заключенные шли в колонне, собаки идут и охраняют, чтобы они не разбегались. Роман основан на реальной истории, которая произошла в Сибири. Когда лагерь ликвидировали и заключенных распустили, собаки оказались не у дел. Они ушли в леса и одичали, и верный Руслан тоже одичал. Его пытались сделать домашней собакой, чтобы он жил во дворе, но не получилось: гордый мрачный его нрав не соответствовал такой жизни. Короче говоря, кончается повесть удивительной, фантасмагорической, хотя и основанной на совершенно реальном случае сценой: на то место, где были лагеря, приезжают комсомольцы строить новую жизнь. Что их ведет? Романтика, конечно, вовсе не желание заработать побольше денег, как у других владимовских героев, едут они за туманом и за запахом тайги, они поют, идут вместе, над ними лозунги, играют оркестры, и вдруг они видят, что колонна вся окружена собаками. Собаки увидели наконец колонну после нескольких лет отсутствия и сбежались из леса, чтобы вести людей, понимаете? Они думали, что снова появились зэки, заключенные, и так ведут этих комсомольцев (смеется). И «Новый мир», конечно, не решился напечатать такую вещь. Книга вышла за границей, с этого времени Владимов становится диссидентом, все больше и больше уходит от официальной жизни, сейчас он практически полностью окружен [надзором органов]. Он еще является председателем Московской секции «Международной амнистии»… Вы знаете, по правилам «Международной амнистии» ты не можешь заступаться за жертв в своей стране. Ты должен заступаться только за жертв в других странах, поэтому Владимов сидит в своей квартире, окруженный агентами КГБ, и заступается за несчастных людей в Южной Африке, в Чили, ну где-нибудь там, в любых местах мира… Но не за своих, он не может. Его деятельность очень не нравится, у него постоянно устраивают обыски. У него уже было два инфаркта, два heart attack, и он в тяжелом состоянии. Но уезжать он никак не хочет, не может собраться, а они ему говорят: «Уезжай, иначе будет плохо». И мы уже все ему говорим: «Уезжай поскорей», а он никак не уезжает. Что он пишет сейчас? Насколько я знаю, он пишет огромный роман о Второй мировой войне, собрал огромное количество материала фактического. Дай бог, чтобы он скорее оказался среди нас.
Владимир Войнович более известен на Западе. Я скажу только несколько слов о том, как он начинал в «Новом мире»[35] – он выступил с чудесными рассказами. Один из рассказов назывался «Хочу быть честным». Это рассказ о прорабе, вы знаете, что такое прораб? Это такой рабочий человек, который на construction site, на стройках командует. Рассказы Войновича были очень забавными, очень правдивыми, он сразу же себе сделал имя. Был замечательный рассказ, где два пьяных мужика в течение всего рассказа спорят, сколько колонн у Большого театра в Москве, один говорит – восемь, а другой говорит – дес