escape для нас был, мы уезжали среди зимы, среди дрязг и гадостей: ты уезжаешь вдруг в Тбилиси и находишь себя окруженным людьми необычными, раскованными, веселыми, мягкими, очень дружелюбными, для которых гостеприимство – это был просто культ, в Грузии это культ, я не знаю, с чем даже сравнить. Известно, например, что Дюма, французский писатель, совершил путешествие по Грузии в тысяча восемьсот шестьдесят каком-то году, ездил там на коне; он в своем дневнике записал однажды, что где-то встретил грузина, который был в очень красивых штанах, расшитых серебром. И Дюма сказал: «Какие у вас красивые штаны, месье!», и этот грузин тут же снял эти штаны и подарил Дюма (смеется). Как ни странно, до сих пор что-то осталось такое. Я помню, как в первый раз приехал в Тбилиси. Там есть два брата, поэты Чиладзе, Тамаз Чиладзе и Отар Чиладзе. Они о себе говорят всегда несколько приподнято. И мы с ними всю ночь бродили по старому Тбилиси – старые пекарни, где пьют вино прямо из глиняных кувшинов, какая-то необычная жизнь…
Мандельштам писал в очень тяжелый период своей жизни «Мне Тифлис горбатый снится», и у Беллы тоже все время это присутствует. Надо сказать, что Белла стала любимицей Тбилиси, она стала не просто переводчиком грузинской поэзии, они ее называли в шестидесятые годы «наша дэвушка» (произносит с акцентом). И если в литературном тбилисском доме кто-то поднимал тост и говорил «за нашу дэвушку», то все знали, кого имеют в виду: в Тбилиси это была Белла Ахмадулина. Она была прекрасной дамой этого литературного грузинского братства. И она писала так:
Он утверждал: «Между теплиц
и льдин, чуть-чуть южнее рая,
на детской дудочке играя,
живет вселенная вторая
и называется – Тифлис».
И до сих пор она старается убежать в Тбилиси… Что они делают, например? Когда время от времени у Беллы бывают трудные периоды с книгами, когда перестают печатать, запрещают выступать и практически становится не на что жить, вдруг в Тбилиси выпускают вот такой толстенный том ее сочинений, и у нее сразу появляются деньги, и она уже живет беспечально. Это несмотря на то, что в Тбилиси тоже ведь советская власть, понимаете? И такие же обкомы, такие же райкомы, но и они ее обожают, даже все эти секретари ЦК. Был однажды такой момент: писательская конференция в Тбилиси, очередная декада дружбы, культуры или что-то такое. Обычно грузины используют эти случаи для того, чтобы как следует попировать и попьянствовать. И тратятся огромные деньги на это дело. Я помню, как в шестьдесят восьмом году, кажется, они отмечали тысячелетие со дня рождения своего великого поэта Шота Руставели[43]. Это автор поэмы «Витязь в тигровой шкуре» (пишет). Правда, армяне утверждают, что он был армянин (смех). На этот праздник они пригласили людей со всего мира, и праздник продолжался неделю, и были пиры совершенно невероятные. Один из этих пиров мне запомнился – в горном ущелье, на берегу реки Куры, были поставлены столы на две тысячи человек. Две тысячи гостей сидели вдоль реки, она такая бурная струилась, а вокруг танцевали с бубнами, с какими-то кастаньетами, дудочками национальные ансамбли. Можете себе представить, сколько на это денег потрачено было. Так вот, Белла на одном из этих банкетов сидела, и вдруг встал один из московских поэтов, черносотенец, сталинист Феликс Чуев и произнес тост за Сталина. Это замечательная, совершенно средневековая, античная, готическая, я бы сказал, история. И прочел стихи о Сталине. Сталин, как известно, был грузин. Его не рекомендуется ругать в Тбилиси, хотя он очень многих погубил – грузин, в процентном отношении, говорят, гораздо больше, чем каких-либо других людей, – но тем не менее они его обожают: вот, говорят, грузин был русским царем (смеется), и самым великим и жестоким. И все аплодировали, и в это время Белла, которая сидела рядом с секретарем ЦК Грузии Дэви Стуруа, братом корреспондента в Вашингтоне Мэлора Стуруа, сняла свою туфлю и через весь огромный стол бросила в этого Феликса Чуева. И, что поразительно, попала прямо в лицо ему (смех). Можно себе представить, какая была реакция и что бы было, если бы какой-то мужчина это сделал или какой-либо другой человек. Белле всё было прощено. И Дэви Стуруа был даже настолько элегантен, что взял эту туфлю, которую потом перебросили, налил в нее вино и выпил из этой туфли (смех).
В своих лучших стихах Ахмадулина исключительно метафорична, на грани сюрреализма. Я уже говорил, как шел поиск от рифмы к метафоре, от ассоциативной рифмы к метафоре. Знаменитое ее стихотворение «Маленькие самолеты, как маленькие соломоны, все знают и вокруг сидят» было воспринято официальной критикой как абсурд, как вздор. И официальный сатирический журнал «Крокодил» перепечатал из «Литературной газеты» эти стихи, чтобы люди потешались над ними. То есть дал ей дополнительный тираж в три миллиона. Есть ее знаменитая поэма «Дождь», и здесь тоже есть такой образ: дождь шел за мной, как маленькая дочь. Очень неожиданный метафорический ряд. Это… опять же идет от поисков рифмы, обратите внимание: дождь-дочь, и возникает совершенно удивительный, сюрреалистический образ – дождь как маленькая дочь. Поэма «Дождь», в принципе, полна общественного звучания, гнева. У нее поэзия была довольно зашифрованная, отчасти герметическая в какие-то периоды своего существования. Если расшифровать эту поэму так, как расшифровывали ее мы все, участники событий, то мы увидим, что это очень жесткий протест против официального издевательства над литературой, а дождь – это символ очищения. Она входит в мещанскую среду, в какую-то квартиру, описывает мещанскую среду – это описывается атмосфера в литературе. Хозяин – подразумевается как бы Хрущев, который тогда держал свою площадку, и дождь входит туда и все смывает. Также у нее есть замечательные стихи о простуде, много стихов, так или иначе все время [присутствует] образ простуды, то есть гриппа: «Грипп в октябре – всевидящ, как Господь. Как ангелы на крыльях стрекозиных, слетают насморки с небес предзимних и нашу околдовывают плоть» (смеется). Вот такого рода стихи у нее типичны, если анализировать структуралистически ее стихи, то вы увидите, как идет линия этих насморков, гриппов, дождей. Или горло… она все время пишет о горле, как горло пытается сделать глоток, вдохнуть, как перехватывает [дыхание], огромный мускул горла с трудом глотает белый лед. Я называю некоторые основные пунктиры ее поэзии. Один из этих пунктиров – Марина Цветаева, память о Марине Цветаевой. Вот Наташа будет писать работу об этом, мне кажется, очень многообещающая связь. Марина Цветаева, ее ужаснейшая судьба – совершенно невероятная по несчастности человек и женщина – очень Беллу волнует, и она пишет об этом… Она начала писать еще в самом раннем периоде о Марине Цветаевой, у нее есть стихи «Елабуга», это маленький городок, где Цветаева покончила с собой; а еще [писала] в шестидесятые какие-то годы, вот ее стихи «Уроки музыки»: «Люблю, Марина, что тебя, как всех, что, как меня, – озябшею гортанью (гортань опять, видите, я говорил вам уже) не говорю: тебя – как свет! как снег! – усильем шеи, будто лед глотаю (это я вам сказал, не помня еще этих стихов, но это проходит через всю поэзию, глотанье льда, шея, гортань, вот это вот как-то), стараюсь вымолвить: тебя, как всех, учили музыке».
Вот о чем эти стихи.
Ахмадулина никогда не играла в поддавки с властью, как Вознесенский или Евтушенко. Она, в принципе, никогда не держала никаких фи́гов, кукишей в кармане. Для нее это было все презренно очень. Я помню, приехал в Москву такой Вольф Бирман, вы знаете, может быть, это знаменитый бард из Германской Демократической Республики, Восточной Германии (пишет). Как произносится, так и пишется. Это очень знаменитый в Восточной Германии человек, диссидент и поэт, очень талантливый поэт. И он пел, как Окуджава, как Галич, как Высоцкий. Его никуда не пускали, он жил в Восточном Берлине в окруженной госбезопасностью квартире. Я у него был там, в этой квартире. Мы пошли с приятелями, и даже я своим неопытным глазом увидел, как вокруг… агентура стоит. В конце концов они его выставили из Восточной Германии, он сейчас живет в Гамбурге со своей мамой и как-то потерялся сразу. Прекрасное решение выслать такого диссидента: он там теряется, никого уже не поразит своей смелостью, никому он особенно не нужен. Только несколько вечеров, когда собирается несколько тысяч человек, – в принципе, получается поразительная дисгармония. Вольф Бирман – левый, пока находится в Восточной Германии. Он левый весь, не только по характеру своего творчества, левый по виду, это левый немецкий интеллигент, точно такой же, как левые немецкие интеллигенты в Западной Германии. Но, когда левый немецкий интеллигент из Восточной Германии приходит в Западную Германию и начинает говорить с левой немецкой интеллигенцией Западной Германии, им неприятно то, что он говорит. Поразительные вещи происходят. Так вот, приехал Вольф Бирман, приехал как турист. Это единственный, первый раз его выпустили за границу, в Москву. Его не пускали на Запад, где у него мама, а вот в Москву выпустили, он был очень счастлив, приехал, устроили маленькую party в его честь, и он там начал петь. Он очень хотел со всеми познакомиться, начал петь свои сатирические песни. То ли перевод был плохой, то ли действительно так оно и было, но только и слышно было: бюрократы, аппаратчики, коррупционеры, короче говоря, одни сплошные политические термины шли. И Белла, в конце концов, сказала ему: «Как вам не противно все время об этом петь и писать? Неужели это предмет для поэзии. Что вы пишете? Аппаратчики, сталинисты, оппортунисты, черт знает что, неужели вам не противно? Прекратите, вы талантливый поэт, пишите, не знаю, о кошках, о собаках, о чем угодно…» Вот в этом была ее позиция, хотя она и не совсем права, с моей точки зрения. У Бирмана поэзия гораздо сложнее, у него, например, есть потрясающая баллада