т штурм унд дранг (смеется), и интересно, что, когда вечер кончился и мы провожали Булата по лестнице, кто-то из толпы вдруг закричал: «Окуджава, а вы не боитесь, что вас посадят в тюрьму?» Такая вот провокация.
Популярность у Окуджавы тогда была совершенно невероятная, он конкурировал с Евтушенко в то время… Высоцкий тогда только начинал, но сейчас о Высоцком говорить… это огромная тема, он недавно умер, и все, наверное, кто русский язык изучает и литературу, все знают это. Но были барды, о которых не так много известно. Например, был такой замечательного таланта человек – Шпаликов Геннадий. Он очень рано погиб, покончил жизнь самоубийством, в полном развале, раздрызге человек – личное крушение, катастрофа. А когда он начинал, в начале шестидесятых годов, это был ярчайшего таланта человек, и по Москве ходила его песенка, очень смешная: «Мы поехали за город, а за городом дожди, а за городом заборы, за заборами вожди» (смеется). Вот уже упомянутый Алешковский пришел со своими лагерными, ироническими песнями, с песней, которая стала как бы гимном интеллигенции оппозиционной: «Товарищ Сталин, вы большой ученый, в языкознанье знаете вы толк, а я простой советский заключенный, и мне товарищ – серый брянский волк». Это стало как позывные. Тогда начинался и Галич в своем новом качестве, Александр Галич.
(Диалог с залом: <нрзб> говорит, что песню Алешковского о Колыме. – Я уже говорил об этом сегодня, да. – Говорили. О’кей, как это все актуально до сих пор. – Поет Монтан, да? – Ив Монтан, да.)
Александр Галич (пишет). Это удивительный поэт и удивительной судьбы человек, который к началу этих времен был преуспевающим советским драматургом. Он писал комедии, легкие, пустые, зарабатывал очень хорошие деньги, всегда был любитель красивой жизни, очень красиво одевался, жил красиво, хорошо, роскошно, ездил во Францию, писал киносценарии совместные для фильмов о Мусоргском, в общем, был профессиональный, спокойный, богатый московский писатель. И вдруг на этой волне он взял гитару и стал пробовать себя в совершенно другом жанре. И все в его жизни переменилось: он стал одним из идолов молодежи, одним из лучших бардов страны… Кончилось это эмиграцией, как, наверное, многие знают, его выгнали из Союза писателей, был ужасный скандал. Скандал причем как произошел: тогда движение бардов было настолько сильным, что комсомол и власти начали уже организовывать фестивали бардов по стране, и Саша Галич ездил на эти фестивали – где-нибудь, предположим, за городом, устраивают фестиваль, на котором выступает пятьдесят бардов, с гитарами, со своими текстами, и все поют. Их снимают на телевидение и так далее. И однажды он поехал в Новосибирский Академгородок, это рядом с Новосибирском, город науки так называемый. Это было такое гнездо крамолы (смеется). Там жила одна научная, молодая интеллигенция тех времен. Они устраивали вещи, невероятные по нынешним временам. У них было, например, кафе, «Интеграл» называлось. И в этом кафе они устраивали дискуссии, и одна из дискуссий была на тему «Правомочна ли однопартийная система», видите ли. Когда выходил человек и начинал говорить, ему давали рапиру – всё это было как игра, а на самом деле обсуждали, возможно, правомочна ли с научной точки зрения однопартийная система в большой стране! И формулы какие-то приводили… Однажды они, эти физики «дубные», то есть не «дубные», а Академгородка, вышли на демонстрацию под лозунгами и флагами Учредительного собрания, можете себе представить? Многопартийного Учредительного собрания России, восемнадцатого года, это было последнее законно выбранное собрание России. Эсеры, меньшевики, трудовики, октябристы и пр. Они это сделали под видом маскарада (смеется): анархисты были там, все. Прошли с лозунгами мимо партийной трибуны. Скандал был неизбежен, и одним из скандалов был фестиваль, на который приехал Галич. Он там пел свои новые сатирические вещи, среди которых, например, одна такая. Я ее плохо помню, но, в общем, герой этой песни – рабочий. Большинство песен Галича похожи на рассказы, short story такие: сюжетные, с персонажами. И вот за таким рабочим, который постоянно читает речи, выступает на различных митингах – в защиту мира, против водородной бомбы, за новый заем, за… ну, в общем, за все такое, такой записной оратор, приезжают однажды в воскресенье и везут его на какой-то митинг, он сам точно не знает. Ему в машине дают текст, который он должен прочесть. Он выходит на трибуну и читает: «Израильская военщина известна всему свету. Как мать, – говорю, – и как женщина, требую ее к ответу!» Самое замечательное, что в зале никто не замечает, что он от имени женщины читает. И потом, когда кончается, председатель собрания, секретарь райкома говорит: «Ну, мамаша, пошли в буфет» (смеется). Такая жесткая и издевательская сатира кончилась тем, что на него написали огромный донос из этого Академгородка, и стало закручиваться дело Галича, которое кончилось известно чем. Что касается этого жанра, то он все развивался. Тут вступило в действие явление магнитофона. Сам по себе магнитофон как техническое устройство вышел из подчинения, его нельзя было контролировать. Песни размножались. Тоталитаризму вредит технический прогресс. Так же как магнитофон вышел из-под контроля, распространилась вся эта поэзия, они уже не могли все это контролировать. Сейчас они больше всего на свете боятся зерокс-машины, напугались телефона, когда была прямая… dialing из Европы и из Америки, сейчас уже это все прекратили. Эти люди боятся спутников, как ни странно, люди, которым Ленин сказал: «Социализм без почты, телеграфа и машин – пустейшая фраза».
Вопросы после лекции о бардах
…Потому что он противоречит сам себе. В одной песне он поет: «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше», а в другой – «Я никогда не проснусь до петухов»[47] (смех). В одной песне веселое, жизнерадостное начало утверждает, а в другой – пессимистическое. Это явно свидетельствует о недостатке у него мыслительных способностей (смеется). Какие-нибудь вопросы еще по этому материалу будут? Может быть, кто-то знает песню какую-нибудь, кто-то споет? Вот я называл одного поэта-песенника той поры, Алек Городницкий, у него была песня, в которой были слова такие: «И мне ни разу не привидится во снах туманный запад, неверный, лживый запад». Он был геологом, студенты-геологи в сталинскую пору все носили черные мундиры с золотыми погонами. У Сталина была такая розовая мечта, он хотел всю страну одеть в униформу, и это успешно, надо сказать, осуществлялось. Сначала дипломаты стали ходить в униформе, это даже у Солженицына есть «В круге первом»; такая серая красивая униформа. Потом железнодорожники, им полагается, потом горняки, биологи. (Реплика из зала: Школьники…) Школьники тоже при Сталине надели старую форму, дореволюционную. Потом финансовые работники стали ходить в форме, и была идея, чтобы все население носило соответствующую одежду, чтобы можно было легко различать, не путаться. Глянешь на улицу – и видишь сразу: идет пять финансистов, три дипломата (смех), четыре горняка… Вот я помню, когда мы были детьми еще, восстановили так называемые Суворовские училища в Советском Союзе, это были типичные царские кадетские корпуса. Их форма ничем не отличалась. Черные мундиры, красные погоны, золотые пуговицы, красные лампасы. Красивая, в общем-то, форма, девочки все стали влюбляться в суворовцев. И забавный эпизод: в семьдесят седьмом году приехали из Калифорнии мои друзья, я был [там] в первый раз в семьдесят пятом году. И один из них – старый белогвардеец. Во время Гражданской войны он был белым офицером, даже не офицером, а кадетом. Он уже шестьдесят лет живет в Америке, он уже американец, но этот пожилой господин мне говорит: «Можно найти московское Суворовское училище?» Я говорю, что в Москве нет Суворовского училища. Он говорит: «Нет, вы ошибаетесь, в Москве есть Суворовское училище. Я читал об этом, точно существует в Москве Суворовское училище». Мы пошли в справочное бюро, и действительно, оказалось, что в Москве есть Суворовское училище. И мы с этим мистером Павловым туда поехали, он увидел двух суворовцев и просто задрожал от возбуждения: «Это мы, это мое детство, точно такие же!» Я подошел к мальчикам и говорю: «Ребята, тут вот товарищ из Калифорнии приехал, вы не можете ли с ним поговорить?» А он подходит и говорит: «Дети, вы знаете, кто такие кадеты?» Ребята отвечают: «Конечно, знаем, это мы. Мы сами и есть [кадеты]». Я его с ними сфотографировал, он был в восторге совершенном. Потом мы поехали, он говорит: «Хочу найти свой кадетский корпус, он в Лефортово размещается». Я говорю: «Я в Лефортово почти никогда не бываю, не знаю там ничего. Поедем, может быть, и не найдем». Мы едем в машине, он сидит справа от меня, показывает: направо, налево, теперь прямо вот за той церковью, потом еще заверните. Как будто не прошло шестьдесят лет. И наконец говорит: «Вот оно, мое училище». Стоит огромный дом с колоннами – Артиллерийская академия Министерства обороны[48]. На пороге – дежурный офицер, строгий такой офицер, в портупее, и этот человек калифорнийский говорит: «Офицер! Какой офицер! Совершенно как наш!» (Смех.) Я подхожу к офицеру, говорю: «Здравствуйте, вот товарищ из Калифорнии, он здесь учился когда-то» (смеется). «Да-да-да, мы знаем, тут было училище такое…» Но это совсем уже не относится к литературе.
Деревенщики
<…> Относительно деревенской литературы, было два критика, [Петр Вайль и Александр Генис, которые в книге «Современная русская проза» пишут: ] «Мы забыли два страшных рассказа Чехова, “Мужики” и “В овраге”: жестокость и дичь русской деревни. А ведь те, чеховские, мужики еще не были отравлены шестьюдесятью годами атеистической пропаганды…» Вот очень важно – атеистической пропаганды! «…не были развращены сознанием, что единственный способ существования – воровство и обман. “Деревенщики” даже придумали специальный язык для своей деревни. Кто-то уже отметил, что эти книги можно читать только со словарем Даля. Но и у Даля не найти доброй трети слов, которыми изъясняются колхозные крестьяне деревенской литературы. Туман “забусил даже не мокренью, а испотью…”»