[И продолжают: ] «Городская интеллигенция, отправившись в отпуск на Орловщину, была потрясена, увидев, что мужик-правдоносец умудряется напиться вдрызг еще до открытия магазинов, что никто не несет парного молока, не щурит в доброй улыбке глаз. Талантливый Шукшин, одаренные Абрамов, Белов, Распутин где-то, наверное, разыскали своих героев – на Русском Севере или в Восточной Сибири и силой своего дарования заставили поверить в них. Но забыли сказать одно: что если и есть на селе Платоны Каратаевы, то они доживают свой век, как мамонты. Деревенская литература пережила свой расцвет и даже свой закат. Хотя книги Распутина издаются в прекрасных переплетах огромными тиражами – и это свидетельство упадка: плач по русской деревне стал официальной линией. Деревенская литература заменила на посту главного либерала “Новый мир” и утратила этот пост, когда русские книги стали приходить в Россию с Запада».
Я, кстати говоря, упражнялся на эту тему в «Затоваренной бочкотаре», и «В поисках жанра» – тоже немного о деревне, так что я считаю себя частью деревенских писателей. Теперь это направление стало главным, и даже пытаются доказать, что оно единственное. Мне представляется, что у этой тенденции, этой акции партаппарата есть две задачи. Партаппаратчики никогда не делают ничего без идеологической выгоды для себя. Ищите эту идеологическую выгоду – и поймете все акции идеологического аппарата. Он работает только на идеологию. Задача тактическая – выбить карту у Солженицына, превратить потенциальных диссидентов в литературный истеблишмент (это было сделано очень плохо). И задача стратегическая – путем насаждения деревенщины усилить славянофильские тенденции, поставить под сомнение все западное, вновь изолировать русскую культуру от Запада, создать климат провинциализма, закрытого общества.
Что касается вообще славянофильства, здесь, по-моему, следует несколько отвлечься от чисто литературного аспекта. Славянофильство очень широкое течение, оно растекается на массу ручьев, массу рукавов. Славянофилы девятнадцатого века во главе с Хомяковым, скажем, были просвещенными, элитарными господами. В наши дни славянофильство и западничество опять схлестнулись в русской культуре, это главная тема в искусстве. Откройте – сейчас, кстати, почему-то утихло, но там это есть – эмигрантские газеты, еженедельники, и вы увидите: почти в каждом номере споры на эту тему. Славянофильство бывает разное, я не думаю, что славянофильство – это всегда что-то реакционное, тянущее общество назад. Есть тенденция, которая мне близка, когда на русский народ смотрят не как на народ, превосходящий кого-то, ведущий кого-то вперед, а как на народ-жертву, находящийся в результате всех этих десятилетий на грани деградации, который требует спасения. Есть же славянофильство, которое можно было бы назвать термином «национал-большевизм». Термин «национал-большевизм» появился в Германии в двадцатые годы еще до зарождения национал-социализма или параллельно с ним. Когда в Мюнхене родился национал-социализм, возглавленный Гитлером, возникли группы немецких левых интеллектуалов, которые говорили: мы против национал-социализма, но хотим и будем бороться за национал-большевизм. По-моему, национал-большевизм – это наиболее страшное течение славянофильства и национализма в России, ибо оно отвергает религию. Юрий Когурский (?) напечатал исследование на эту тему, он взял анонимную листовку, распространяющуюся какими-то группами, находящимися еще в полуподполье в России. Он писал, что у этих групп очень большая поддержка среди среднего звена аппарата, и партии, и армии, и КГБ. В этой листовке поразительный есть момент: традиционная русская самодержавная триада заключалась в православии, самодержавии и народности. Триада осталась, только православие и вообще христианство русским народом отброшено как еврейская уловка. Это заговор евреев, чтобы поработить русский народ. Самодержавие отвергается в силу различных случайностей рождения, православие заменено атеизмом, самодержавие заменено советской властью, народность остается. И, вооруженные этой триадой, радостно идем вперед к слову «Победа» – вот такие дела… Поэтому словом «славянофилы» нельзя всё движение очертить.
Что касается литературы, то здесь славянофильство стало проявляться еще в конце шестидесятых годов. И чаще всего оно принимало формы анекдотические. Скажем, Феликс Кузнецов, нынешний вождь писателей Москвы, который был когда-то либералом, выразителем идей шестидесятых годов, идей нашего поколения писателей, придумал термин «четвертое поколение» советских писателей. К концу шестидесятых годов он вдруг стал очень сильно окать, говорить вместо «здравствуйте» «здорово», у него появилась какая-то дополнительная сила в руке, он стал сильно жать руку, заглядывая в глаза, и говорить «здоров». Себя он уже называл не Федосеевич, а Федосич: «зовите меня Феликс Федосич» – в общем, стал проявляться настоящий народный характер. Не знаю, рассказывали ли вам случай с редактором из театра «Современник» – наш спор относительно кваса и кока-колы. Рассказываю[49]. Это тоже типичный пример идиотского, поверхностного принятия славянофильских идей. У меня был еще замечательный случай: Союз писателей пригласил авторов участвовать в чтении еще не напечатанных вещей. Меня пригласили прочесть «В поисках жанра». В повести есть глава, ее можно назвать рассказом под названием «Автостоп нашей милой мамани». Старушка деревенская путешествует, она должна проехать из своей Новгородской области, не помню точно, куда-то в Псковскую к своей дочери путем автостопа. Она все рассчитала и отправилась в путешествие, это довольно смешной рассказ, и образ этой старушки очень далек от идеализации, там никаких нет соплей, никакого сиропа, и эта русская деревенская старушка – клишированный образ доброты на поверку выходит довольно-таки порядочной хищницей. Я этот рассказ читаю, аудитория слушает, и вот выскакивает деревенщик Конюшин[50], когда кончился рассказ, и говорит: «Что вы тут, Аксенов, пишете? Да что вы лезете, вообще, не в свои дела? Вы писали про звездный билет, вот и пишите свои “Звездные билеты”, а в деревне вам делать нечего. Вы оскверняете наши священные символы! Вы, например, пишете: “В деревне пели недобитые петухи”. Да как можно так писать – “недобитые петухи”, ведь в петушином крике вся святость и символика нашей, значит, деревни находится! Вы пишете о зяби, а что вы знаете о зябях?» (Кстати, вы знаете, что такое зяби? Ну вот сейчас будет ясно.) А моя Маманя, с одной стороны, хищник, а с другой – такая художественная натура, она увлекается словами, импровизирует, играет со словами. Если ей говорят, скажем, «зяби», она начинает петь: «о зяби мои, зяби, как синие кусты», и идет импровизация. Если кто-то ей говорит по телевизору о реакционных силах Ливана, она начинает петь на тему Ливана, «дивана, ванна» и так далее. И вдруг этот Конюшин кричит: «Вы пишете “зяби наши псковские”, а разве вы знаете, что такое зяби, ведь зяби же – это же сама душа, когда ты зябь трогаешь рукой, она такая мягкая, как шелковая, колышется под твоей рукой, она ласкает тебе руку, зелененькая». И вдруг я понимаю, что он думает, что зябь – это трава, что это всходы, а это земля. Это просто вспаханная земля, понимаете? Я думаю: что такое, или я, действительно, совсем не деревенщина? (Смех.) А рядом со мной сидел Георгий Семенов, писатель, который много о деревне пишет, потому что на охоту все время ездит – он-то знает. Я говорю: «Жора, неужто-таки?» Он говорит: «Я сам слушаю и не могу понять, что он несет?» Я говорю: «Ну так скажи ему!» – и чувствую, что в зале начинается хохоток. Семенов говорит ему: «Конюшин, извините, но почему вы говорите, что зябь – это что-то зеленое… Это же вспаханное поле». Конюшин жутко покраснел, в ужасе выскочил из зала. (Смеется.) Вот вам, пожалуйста, пример настоящего деревенщика.
Под маркой этой борьбы за истинно народную литературу отвергались произведения в издательствах. Я сам получил из издательства «Современник» назад свою рукопись под предлогом, официально причем зарегистрированным: эта рукопись не может быть напечатана, потому что она является энциклопедией современного вандализма. Точно я не знаю, что они имели в виду, но писали о том, что рукопись не может быть напечатана, потому что ведет в сторону от основного развития русской литературы. [В этом виноваты] всякие Катаевы и Аксеновы [вместе] с Набоковым и бог знает с кем. Невежество стало эталоном, проявлением единственно возможного направления. Вот, пожалуйста, я выписал из одной из таких рецензий, когда мне вернули очередную вещь, «Золотую нашу железку». Михаил Алексеев, главный редактор журнала «Москва», мне пишет: «Ваша рукопись отличается на редкость выразительными и прочными деталями, великолепные страницы в ней намечаются, вы – великолепный экспериментатор. Однако вся направленность, и ее главный, иронический ко всему, ко всему и вся, прием, и откровенная условность героев, стилистика этой повести не укладываются в реалистические принципы». Поэтому ее нельзя напечатать, понимаете? (Смех.)
То есть это все сознательно и прочно было рассчитано, точно все направлялось. Не было кривых инструкций, но возникала атмосфера неприятия чего-то другого, отличного. Когда мне чудом удалось напечатать «В поисках жанра» в «Новом мире», это было в семьдесят втором, я спустя некоторое время встретился случайно в одной редакции с молодым писателем из Иркутска. И он, а ему лет так двадцать пять было, говорит: «Мы так в Иркутске были поражены, что вашу повесть напечатали». – «Почему?» – «Потому что мы считали, что так уже нельзя писать». Уже нельзя писать! Нам давали понять, что писать можно только как Распутин. Вот что странно: Валентин Распутин, честный, талантливый и хороший писатель, становился каким-то знаменем невежества и отстранения.
Деревенщики из симпатичных увальней понемногу начинали превращаться в законодателей дум. Проходили круги своего рода инфраструктуры национал-большевизма. Незадолго до нашего отъезда Союзом писателей была организована дискуссия о классике. Скромное объявление: «Приглашаем прийти на дискуссию о классике в Союз писателей»