Второй роман в этой книге – «Прощание с Матёрой», очень знаменитый роман, суперстар в Советском Союзе. В нем много символики. Строится где-то недалеко огромная гидростанция, и остров, на котором стоит испокон веков деревня Матёра, подлежит затоплению. И остров уходит – как бы уходит вся старая идиллическая чистая Россия, исчезает под водой. Старухи, основные герои этой повести, там живут и держатся за эту землю и за могилы. Строители на те могилы <нрзб>, чтобы гробы не всплывали и не портили настроение [пассажирам] проезжающих пароходов. А для старух эти гробы – это их прошлое, их история, их земля. А другой мир, мир гидростанции, смутной ордой представляется. Эта орда временами так – ха! – валит на этот остров, единственный оставшийся клочок реального мира. Тут есть какая-то перекличка со знаменитым фильмом «На последнем берегу» и определенно присутствует пантеистическое чувство. Для Распутина характерен пантеизм, он очень нематериалистический писатель. Он всюду ищет высшую силу, я бы не сказал, что это Бог, он еще не осмеливается… У нас времени не хватает, да, сейчас вернусь. Но тем не менее присутствует это пантеистическое чувство, некое язычество и тоска по высшему существу. На острове существует таинственный Хозяин, непонятно, кто это, то ли зверек, то ли еще какое-то высшее существо, которое всё знает, воплощение божества; огромная лиственница, которую они никак не могут спилить; листвень – это какой-то блаженный пантеизм. И близость душ умерших… Я недавно читал несколько его рассказов – всё больше и больше религиозного мотива у Распутина появляется. Даже есть некоторые размышления о Боге <дальше нрзб>.
Европейское сообщество писателей
Европейское сообщество писателей[54] сыграло очень большую роль для нашей литературы, я бы даже сказал, колоссальную положительную роль. Почему – сейчас расскажу.
Президентом этого общества был объявлен итальянский поэт старейший – ему, по-моему, уже тогда было сильно за восемьдесят – Унгаретти. Замечательный поэт, классик, из тех итальянских герметистов, которые при Муссолини писали, <нрзб> [уходили от реальности в мир субъективных переживаний]… не входили в политику и как бы были совершенно независимыми, чудный старик.
Вот собрался первый конгресс этого сообщества по проблемам современного романа в Ленинграде, он был о судьбе романа – так [и] называлось: «Судьба романа. Вчера и сегодня». Есть ли будущее у романа как жанра? Казалось бы, сугубо литературоведческая тема. Тем не менее конгресс прошел на удивление оживленно, весело, и, скорее всего, те люди, которые хотели извлечь идеологическую выгоду на этом конгрессе, проиграли, а выиграли мы. Мы впервые познакомились с большими писателями [<нрзб> из-за рубежа].
Приехали на этот конгресс, мне кажется, чуть ли не все наиболее заметные писатели Европы тогда. Могу просто список сейчас прочесть. Вот кто приехал от Франции: Роб-Грийе, представитель «нового романа», Натали Саррот, которая оказалась русской Натальей Ильиничной Черняк. Рашн, в общем, ее нейтив был. Мы были поражены, что такая изощреннейшая французская писательница оказалась русской из Киева[55] и говорит по-русски так же, как и мы. Мы уже к этому времени читали ее книгу «Золотые плоды», был перевод напечатан, могли себе представить, что такое «новый роман». И отрывки из Роб-Грийе тоже были напечатаны в <нрзб.> [ «Иностранной литературе»?].
И, как ни странно, в этом движении для нас не было, по сути, ничего нового. Потому что открытия, которые делали «новые романисты» Франции, в значительной степени уже были сделаны в двадцатые годы в России, скажем, в прозе Мандельштама. Проза Натали Саррот, проза Мандельштама… это всё независимо друг от друга. Натали Саррот вообще не знала о творчестве Мандельштама, понимаете. Но тем не менее это очень близкие, очень похожие явления.
Роб-Грийе – он более, я бы сказал, «инженерный»… У него был метод реконструкции жизни, всех деталей жизни[56]. Он в то время был очень увлечен этим, например, если бы он вошел в эту комнату и вознамерился ее описать, он бы точно сосчитал, сколько столов, какой они высоты, сколько стульев, чем обиты стены, и так далее, и тому подобное – и всё бы это подробно описал. Скукота невероятная, читать совершенно невозможно! Но тем не менее снобы в Париже восхищались, ахали.
Был замечательный момент, когда мы шли, гуляли по Летнему саду с Роб-Грийе, и Натали была, и еще кто-то, изумительная атмосфера была, международная такая – собрания. И мы вошли в Домик Петра. В Летнем саду есть домик Петра Первого.
(Реплика из зала: Маленький…)
Маленький, да. Дворец. Двухэтажный. И экскурсовод нам говорит: «Вот здесь император Петр Великий тра-ля-ля». А Роб-Грийе подошел к стене [издает разного рода стуки]. И так он всё, как бы невзначай – ну, просто не обращайте на меня внимания, я своим делом занят: [тук-тук-тук]. Но на самом деле явно он что-то… Так что мы видели его творческий метод. [Экскурсовод] о чем-то говорит, а он [Роб-Грийе] так… ходит. Я нашим говорю: «Смотрите, он все время так, Роб-Грийе». Ну, вышли, скульптуры эти в Летнем саду стоят античные, фигуры мраморные. Он их тоже пересчитал все. А под одной скульптурой лежит пустая поллитровка и баночка из-под консервов. Кто-то там отдыхал. И он ее не заметил. Я говорю: «Мсье Роб-Грийе, пожалуйста, вернитесь. Обратите внимание вот на это», – показал ему. Он поблагодарил меня, сказал: «Спасибо, иначе очень большое было бы упущение».
В этой делегации еще были искусствоведы Тенгоф (?), Приуф (?). Отдельно приехал Жан-Поль Сартр. Он был не в делегации, а он и не мог состоять ни в какой делегации: такой великий человек – сам по себе ходил.
Был еще очень забавный момент с французской делегацией, их там было человек десять, по-моему. Мы пошли в ресторан – а для этой встречи был отведен ресторан в «Европейской» гостинице – кормили на убой! Просто на убой. Давали вот такие банки икры! Ешь не хочу. Пить сколько хочешь ты мог! Всё за счет советского налогоплательщика.
Я и еще какие-то наши ребята сидели с французами, и вдруг мы увидели Леонида Соболева. Леонид Соболев – это такой <нрзб> секретарь [правления] Союза писателей [РСФСР], огромный советский бюрократ. Он вошел – и вдруг остановился посреди зала, глядя на наш стол. И я услышал, что он кого-то подозвал из организаторов и говорит: «Что за безобразие? Аксенов притащил сюда своих друзей!» Лениградских, видимо, он имел в виду, каких-то гадов недобитых. «Как вы пропустили этих людей? Это Аксенов сюда протащил своих дружков! Их надо немедленно отсюда выгнать!» И понадобилось какое-то время объяснить, что это французская делегация.
Вообще все это было очень забавно. Вот от Италии были, например, такие писатели, как Итало Кальвино, Альберто Моравиа, Васко Пратолини – виднейшие писатели, молодой итальянский – тогда молодой – поэт Сангвинетти. Очень интересная делегация приехала из Западной Германии, тогда мы с ними впервые познакомились. Во главе ее был Эрих Мария Рихтер [скорее всего имеется в виду Ханс Вернер Рихтер]. Там был Ганс Магнус Энценсбергер, виднейший поэт левого политического толка. Приехали Бёлль, Вальзер, Гюнтер Грасс. В общем, это были самые сливки литературной жизни, и не будь этого КОМЕСа (?) [конгресса ЕСП], мы бы никогда этого не увидели, понимаете?
Со многими началась тогда дружба и, пожалуй, продолжается до сих пор, с тем же Генрихом Бёллем. Ганс Магнус Энценсбергер тогда был молодой, выглядел совсем мальчиком, хотя ему было не так уже мало лет – тридцать с чем-то. Они представляли «Группу 47», в Западной Германии была такая «Группа 47», левая литературная группа, которая была всегда в оппозиции к правительству. И вот Ганс Магнус, когда мы с ним подружились, нам стал давать советы. «А что вы, – говорит, – такие [<нрзб> робкие?] в Советском Союзе, молодые писатели? Вам надо быть более энергичными. Вот мы, “Группа 47”; нас ведь тоже в Западной Германии давят эти гады, оставшиеся еще от Гитлера, нам правительство мешает и так далее. Мы тогда решили: пойдем на телевидение и захватим канал. И мы пошли на телевидение, мы стали писать для телевидения, и через некоторое время канал телевидения был в руках “Группы 47”. Почему же вы не идете на телевидение? Почему вы такие мертвые [мерзлые?], почему вы такие ленивые? Почему вы, Евтушенко, Вознесенский и так далее, почему вы не идете на телевидение, не захватываете канал?» Ну мы стали жутко хохотать и просто [падали] от хохота, а он ничего не понимал.
Тогда он влюбился в русскую девушку, Машу Алигер. Это дочка Маргариты Алигер – хорошенькая очень тогда была – и покойного Фадеева, между прочим. Ганс Магнус женился на ней и увез в Европу. Они жили сначала в Западном Берлине, там была какая-то коммуна у них, а потом переехали в Англию. И спустя несколько лет он приехал, уже зная русский язык, – у Маши научился, и, казалось бы, всё понял, что у нас происходит. Мы сидели как-то с ним, и я говорю: «Ганс, ты помнишь, как ты нас уговаривал захватить телевидение и спрашивал, почему мы телевидение не захватываем в Советском Союзе?» Он говорит: «Я тогда такой наивный был, такой дурак, я ничего не понимал в вашей ситуации. У меня другая, – говорит, – есть идея. Вам надо всем уехать в маленький город – Йошкар-Олу». Почему-то он называл прямо адрес: Йошкар-Ола – чувашский город, на Волге. «Там вы откроете маленький журнал. На первых порах его никто замечать не будет. Но вы все такие знаменитые, вы все такие талантливые. Через некоторое время этот журнал станет именитым. И таким образом вы сможете выражать свое мнение всем советским читателям». Вот такие результаты Машиного воспитания. В прошлом году я Ганса Энценсбергера в Торонто встретил, говорю: «Ганс, ты помнишь вообще это?» Он: «Ну, всё это глупости».
Значит, кто еще? Были Дюрренматт, Фриш из Швейцарии, поляки Конвицкий, Анджеевский, Брандыс и так далее. Из Англии: Уильям Голдинг – знаете,