<нрзб>. И что там, в аппарате ЦК, тоже есть такие как бы прогрессивные коммунисты. И они там действительно были, между прочим. Там были свои Дубчеки, советские Дубчеки! И партия это очень точно почувствовала и стала это преодолевать: их стали выбрасывать! Именно после этого времени они один за другим стали вылетать с важных постов.
У меня был такой приятель – Лен Карпинский, интересный очень человек. Он сын [Вячеслава] Карпинского, товарища Ленина, старого большевика. Мы с ним познакомились, когда он был секретарем ЦК комсомола по идеологии… по культуре (?). Он меня вызвал, чтобы промыть мне мозги, говорил: «Вот вы начали заниматься [серьезным делом], но: учтите, что, если фильм будет такой, как роман, мы никогда его не допустим, комсомол выступит, вы должны исправить! Роман неправильный, молодежь у нас не такая!» – то есть официальщину гнал. А я сидел напротив и думал: что такое, ведь вроде, кажется, неглупый человек и человек из нашей среды. Он смотрел на меня, и, когда наши взгляды пересекались, мне казалось, что какое-то понимание, усмешка такая присутствует. Потом совершенно случайно мы с ним в одной компании столкнулись и разговорились. И я понял, что всё, что он говорил, – брехня полная, он этому ничему не верил. Он абсолютно современный человек, он понимает, что надо делать!
У него вначале были настроения, близкие к взглядам Дубчека и чехословацкой партийной верхушки. Затем его выгнали оттуда, и он стал членом редколлегии газеты «Правда» – это все равно еще номенклатура, как говорят, еще очень большой пост. То есть он сам был членом истеблишмента. Но он все больше и больше входил в нашу среду и все больше и больше начинал понимать…
Однажды он написал статью о театре и напечатал ее в «Правде». Да, до этого еще очень любопытная была вещь. В шестьдесят пятом году вдруг проявился редактор «Правды» профессор Румянцев, профессор социологических наук [доктор экономических наук]. И сидевшие в «Правде» молодые коммунисты типа Лена Карпинского и Карякина написали статью «Партия и интеллигенция». О том, что партия должна вести себя по отношению к интеллигенции более лояльно, более терпимо, что часто перегибают палку, что к литературе относятся потребительски, и так далее, и тому подобное. Они подписали эту статью именем профессора Румянцева, главного редактора «Правды». Спустя некоторое время он за это загремел, как говорят у нас.
А потом загремел и сам Лен Карпинский – за статью о театре, написанную вместе с Федором Бурлацким – тоже левым. Лен загремел совсем, а Федор Бурлацкий, который его немножко предал слегка, остался на своем месте[65]. И Лен Карпинский покатился всё ниже, ниже, ниже, и несколько лет назад вдруг его стал вылавливать КГБ за то, что он пускал в самиздат статьи под псевдонимом! Причем в статьях – вот тоже результат эволюции – уже не было никакой идеализации социализма. Он до того разочаровался во всем этом, что отрицал всё марксистское – совершенно всё, абсолютно… Его выгнали из партии, он погрузился, в общем, на самое дно, работал где-то в архиве[66], потерял зрение, у него начался диабет… Вот так они расправились с самыми талантливыми либералами в своей среде.
В то время шло колоссальное закручивание гаек, причем основным способом была экономическая блокада: запреты на поездки, то есть все поездки заграничные, у меня в частности и у моих товарищей, были запрещены на долгие годы, книги остановлены, наборы рассыпаны. Возникла ситуация, что просто не на что было жить, надо было искать источники существования. И мы начали борьбу за существование, возникла атмосфера, когда мы волей-неволей брали черную работу, превращались в литературных ремесленников. Это, например, произошло с Юрием Казаковым. Без всякого сомнения, Юрий Казаков почувствовал, он такой человек очень импульсивный [НАЧИНАЯ С ЭТОГО МОМЕНТА И ДО КОНЦА БРАК ЗАПИСИ].
Уже как-то все сворачивалось, уменьшалось: уехал Максимов (вскоре после Солженицына), уехали Галич, Некрасов, Коржавин, Неграчис Толик (?), Жорес Медведев уехал еще раньше, Синявский уехал. Всё больше и больше прорех появлялось в нашей культурной жизни, и возникало то, что можно было бы назвать новым климатом зрелого социализма. Так эти партийцы называли свой строй семидесятых годов – развитым, или зрелым, социализмом. Что, видимо, так оно и есть: он созрел и уже начал подгнивать. Говорят, что автором термина «зрелый социализм» был Феликс Кузнецов, нынешний шеф московской писательской организации и губитель «Метрополя». Феликс Кузнецов подарил партии этот термин – зрелый социализм. По-английски ripe?
(Из зала: Ripe.)
В ход пошла серость, мелочь. Началось дешевое русофильство, ненастоящее русофильство, потому что славянофильство – это русская традиция, одно из главных направлений русской общественной жизни. Русофильство, славянофильство – и западничество – это тоже русская общественная идея. А их русофильство – это мелюзга, серятина с антисемитским провинциальным душком. И они захватывали всё большие и большие позиции в литературной жизни. И продолжают, кстати говоря, это делать, сейчас все, кто оттуда выезжают, говорят, что уже житья нет, они повсюду!
Вот возникло такое издательство «Современник». Во главе его стоял… я забыл его фамилию[67], она так же непримечательна, как его лицо. Совершенно человек без лица, без фамилии. И все, кто там стал работать, – это люди без лица и без фамилии.
Меня вдруг один случайно затесавшийся туда человек, мой, кстати, однофамилец, почему-то – может быть, только из-за этого – пригласил, чтобы я написал заявку на роман, на книгу. Я это сделал. Потом его выгнали, и я уже имел дело с другими людьми. И когда я приехал со своим романом, я понял, что никогда они не выпустят этот роман – «Золотая наша железка», – авангардистский роман, фокусы всякие со словом, с композицией и так далее. Понял, потому что на них посмотрел – у меня ощущение было, что я вошел в какой-то сельский райком комсомола, а не в редакцию столичного издательства. Серые, забитые люди с бегающими глазками.
Помню смешной эпизод очень. Один из них попросил меня добросить его до метро в моей машине. Мы едем – а в это время в Москве киоски пепси-колы устанавливали, началась торговля пепси-колой, – и я, потому что нечего говорить совершенно, ему говорю: «Посмотрите, вон пепси-колу ставили <нрзб>». И тот вдруг в бешенстве, в ярости закричал: «А зачем она нам?! У нас квас свой есть – не хуже, чем пепси-кола!» И я ему говорю: «А почему не иметь и то и другое? И квас, и пепси-колу?» И он, потрясенный, замолчал, открыв рот! Возможность этого неслыханного выбора не приходила, оказывается, никогда в голову, понимаете! (Смех.)
И действительно, они отвергли мою книжку, причем у меня до сих пор где-то сохраняются эти внутренние рецензии: «Аксеновская книга – это энциклопедия модернизма. Этот стиль модернизма, авангардизма всегда отвергался русской литературой и всегда будет отвергаться, и никогда мы не будем печатать таких книг», – и всё! Больше ничего, [никаких объяснений].
И, однако, наряду с этой цементизацией официальной литературной жизни в то время, в семидесятые годы, в середине особенно, расширялась все больше связь советской литературы с Западом. Эта интеллигентская солидарность существовала не только внутри советской жизни, она уже принимала международный характер. Все больше и больше к нам приезжали, все больше и больше возникало связей с Западом. Именно тогда начал ездить Карл Проффер, между прочим. Карл и Эллендея Проффер – это люди издательства «Ардис» из Мичигана, их заслуга в развитии современной русской литературы просто неоценима! Это отдельная тема, об этом много можно говорить, а можно об этом много писать. Они – не говоря уже про то, что у них безукоризненный вкус и безукоризненное понимание процесса развития русской литературы, – по сути дела, дали альтернативу. Печататься за границей где мы могли? В эмигрантских издательствах, существовавших тогда. В таком, как «Грани», или «Посев», или «Континент». Напечатавшись в таком издании, ты становился мгновенно чуть ли не шпионом, в общем, врагом Советского государства, агентом НТС[68] – это русская партия, которая существует за границей, политические противники большевиков. А тем, кто не хотел занимать такую позицию, а пытался еще на поверхности как-то флотировать, «Ардис» – самое лучшее место. Это американская университетская публика, издающая в американском университетском городе книги для заинтересованных людей, всё это идет в рамках детанта, люди приезжают-уезжают – вот интерес американских академических кругов помимо всего прочего.
И это, разумеется, не нравилось страшно. Все эти контакты страшно раздражали ту организацию, которую они и должны были раздражать. И ту организацию, которая отдает приказы той организации, которую они должны были раздражать. В результате начались акции такого, я бы сказал, хулиганско-террористического порядка. Отчетливой подписи под акциями не было, но всем становилось ясно, кто за ними стоит. В окна Копелева, когда он напечатал «Хранить вечно», влетали каждый вечер вот такие кирпичи. Я сам был свидетелем: мы стоим, он нам рассказывает что-то – он же человек очень увлеченный – о Гюнтере Грассе, предположим, – в это время в окно влетает кирпич! Он говорит: «Ну вот, опять» – и продолжает. (Смех.) Продолжает про этого Гюнтера Грасса. Потом он обменялся и переехал на пятый этаж. И туда уже не долетали кирпичи! Но ему обрезали телефон – он уже не мог никуда звонить.
Избиения были. Солженицын был избит на даче, когда приехал что-то ремонтировать, а там были гэбэшники – они его избили. Сашу Глезера, коллекционера картин, привязали к дереву в парке и избили. Вот тут тоже присутствует… Ну ладно, хорошо, не будем… жертва такого рода акций (о ком речь?). То и дело или у нас самих, или у тех иностранцев, с которыми мы общались, прокалывали шины у автомобилей. Сожгли мастерскую одного художника в Ленинграде, он и сам там сгорел – Женя Рухин такой.