Втроём они двинулись к выходу.
Василий посмотрел им вслед и, сплюнув, прошептал сиплым от злости и раздражения голосом:
— Интеллигенция паршивая! Растравят душу — и сбегут. И выпить не с кем!
Одним глотком махнул недопитую Искандеровым водку.
И уронил голову на стол.
Не то, чтобы забыл о встрече…
Он не ожидал её увидеть здесь. Здесь, возле виллы «Синди».
Впрочем, он сам дал ей адрес.
Зачем? Неужели надеялся, пусть тайно, в самой глубине души, но надеялся, что она придёт? Надеялся, сам того не осознавая? Втайне от самого себя?
Вот она пришла. И он не знает, что ему делать. Разве что просто подойти…
«Глупо выгляжу! И ладно вспотели. Я же не мальчишка уже, не юноша и не слишком молодой человек. За сорок, за сорок… А ей сколько? Боже мой, она ведь лет на пятнадцать меня моложе! Честное слово! А выглядит вообще… Девчонокой! Юной и наивной девчонкой!»
Он остановился у ограды, в шаге от Ирины.
Ему казалось, что он должен бы начать разговор, но слова не шли, не шли в голову… Чёрт знает, куда они делись, эти слова!
«Она видела, как я шёл… Издали уже видела. И стоит на солнцепёке… О, надо бы воды предложить!»
Ира улыбнулась, так просто и открыто, словно старому знакомому, и сказала:
— Здравствуйте, Михаил… Я вот вспомнила, что вы живёте на этой вилле… Случайно проходила…
«Случайно? Прости, не верю…»
Он ответил:
— Мы договорились перейти на «ты». Правда?
У самого в горле пересохло. Губы распухли. Он сам удивился басовитой хриплости своего голоса.
«Игнат как-то по нетрезвости ляпнул, что женщин хриплые голоса возбуждают. Пьяницы запойные в таком случае очень сексуальны… Болтун ты, Игнатий, болтун! И чего я тебя столько лет слушал, раскрыв рот от удивления?»
Переведя дух, он добавил:
— Здравствуй, Ира. Очень, очень рад тебя видеть!
Ему показалось, что она вздрогнула. Или…
«Неужели мне приятно?» подумала Ирина. «Приятно, что он называет меня по имени? Вот так просто, будто мы действительно…»
Сердце кольнуло — тонкой булавкой.
«…близки?»
Михаил толкнул тяжёлую створку ворот.
Створка медленно отошла в сторону, открывая вид на пыльный двор, где на песчаных горках грустно покачивали бледно-зелёными верхушками стеблей подгорающие на солнце юкки, а на засыпанной мелкой галькой дорожке вперемешку с фантиками и обрывками бумаг лежали, приманивая местных злющих ос, коричневые плода перезревшего инжира.
— Тут скромно всё, — словно оправдываясь перед гостьей, пояснил Искандеров.
«Нет, в самом деле… Не в номер же её приглашать. Это некрасиво, неправильно…»
— Там, с тыльной стороны есть терраса. Хозяин держит небольшой зальчик для постояльцев. А рядом, вплотную к нему — площадка. Да, такая… Площадка по навесом. Там тень и всё время прохладно. Очень удачно расположена…
«А когда-то я не боялся быть невежливым и слишком напористым» подумал Михаил. «Когда-то мне всё казалось вполне удобным и правильным. Точнее, не задумывался я таких вещах. Может, с такого вот смущения и начинается старость?»
Он тряхнул головой.
«Чушь! Я ещё лет двадцать лёгким и жизнерадостным барашком скакать буду! По травке! По сочной травке!»
И какой-то голос, то ли внутренний, то ли… не совсем внутренний, а, быть может, и совсем даже не внутренний, а пришедший откуда-то извне медленно, разделяя слова чётко различимыми паузами, отчеканил:
«У — тебя — нет — эти — десяти — лет! Нет — года! Нет — и - месяца! Кого — обманываешь?»
Отчего-то невязчивыми стали в последнее время эти голоса. Наглыми гостями духи в голове селятся, не выгонишь. И болтают, болтают без умолку.
И теперь…
«Тем более нет времени на смущение и робость!» включился в этот странный, так внезапно начавшийся разговор какой-то другой голос, весёлый и задорный. «Тем более! Тем более! Дойди до конца, зараза! Некуда дальше тянуть! Некуда! Сегодня, сейчас — дойди!»
— А «Колу» или «Фанту» там подают? — спросила Ирина. — Ужасно пить хочу…
— Лучше! — заявил Искандеров. — Сок кокоса и лимона, со льдом и кусочком лайма. Фирменный коктейль для друзей хощяина виллы.
Он осторожно взял её под локоть.
— Идём?
Они кивнула.
Они прошли по двору половину пути, когда, вспомнив незавершённую фразу, Ирина спросила его:
— Так почему терраса эта так удачно расположена?
— Ветер, — пояснил Михаил. — Ветер с океана. «Синди» одним углом повёрнута к океану, и этот угол постоянно обдувается ветром. Там и стоит терраса, пристроенная к залу деревянная площадка под навесом. Смотри!
Он показал в сторону сооружения, собранного из крашеных алой краской панелей и укреплённого серыми колоннами из цельных стволов какого-то местного дерева. Сооружение было несообразно велико, размерами едва ли не с треть виллы и было бы, веротяно, видно и от входа, если бы не скрывавшие его заросли разросшихся широколиственных бананов.
— Вот, — сказал Искандеров. — Немного осталось…
— Найда! Найда!
Дворняжка, по молодости бывшая послушной, а к старости ставшая почему-то до крайности своенравной и строптивой, оглянулась, посмотрела на хозяина взглядом мутным и безразличным, и, слабо вильнув хвостом, побежала к подгрызавшему сад оврагу, что уж широко раскинулся у заднего двора, за последние годы вдосталь отвоевав места у садовых участков.
— Не смей!
Овраг был местом гиблым. Дачники ограждали склоны его заборами и укрепляли оспыающиеся скаты фашинами, сверху для устойчивости обложенными камнями, да всё было без толку. Земля тяжести не держала, сыпалась и сыпалась на дно оврага, хлюпалась компками в протекавший по дну оврага ручей.
Зверьё, попавшее в овраг, без разницы — домашнее или лесное, было обречено. По крутым песчаным, с вкраплениями белой глины, склонам подняться не мог никто.
Впрочем, домашних животин иногда выручали хозяева. Обвязывались верёвкой и, помолясь, с помощью родственника или соседа спускались в провал.
Так и выручали. Если успевали.
Звери дикие гибли. Правда, начасто они стали проваливаться в эту природную ловушку. Поумнели, дикие, поумнели.
В последний раз туда год назад попал заяц. Его пытались спасти. Но заяц в руки не давался и в овраге маялся долго. Благо, для него там корму было достаточно, дно оврага густо заросло травой. И куда делся… Может, и никуда не делся. Так до сих пор…
Давно уже никто его не видел.
Впрочем, и к оврагу давно уже никто не ходил.
Палевич остановился и, пережидая приступ удушья, стоял минут три, приложив ладонь к груди.
Сердце зашлось отчаянно.
Будто тот заяц прыгало, рвалось из груди.
«Вот вспомнил некстати» с неудовольствием подумал Игнатий. «И чего это вспомнилось? Какое мне дело до этого лесного попрыгунчика?»
Собака остановилась и, зевнув, с самым довольным видом высунула язык.
«Метров пять до неё» определил Игнат. «А до оврага?»
Он сделал козярёк из ладони и с грозным штурманским видом посмотрел вдаль.
«Метров сто, слава тебе господи! Успею!»
Впрочем, собака уже никуда не бежала и смиренно дожидалась хозяина.
— Найда! — с упрёком обратился к ней Палевич.
Ковыляя и похрипывая, он подошёл к непутёвому зверю.
— Не стыдно тебе? Я старый человек, заслуженный издатель! Столько новых имён открыл и ещё больше закрыл! На пенсии, на законном своём отдыхе должен сидеть в кресле-качалке…
Приблизившись, он схватил её за ошейник. Собака рыкнула негромко и, порядка ради, оскалила зубы.
— …А я вожусь тут с тобой, бегаю по всему саду-огороду! По всему участку ношусь, будто молодость вспомнил! Разве можно так над хозяином издеваться? Сама ведь не молодая уже, пятнадцатый годик идёт. Если с собачьего на человеческий перевести, так, пожалуй, старше меня будешь. И всё никак не успокоишься! Я ведь тебя приютил…
Он потащил её к дому. Найда попыталась упираться, но подушечки лап заскользили по влажной траве.
— Помнишь, как нашёл тебя? Совсем маленькой было, щенком была. Послушная такая, пушистая!
Найда тоскливо повыла секунды две.
— Знал бы, что такая непослушная станешь к старости — оставил бы тогда в подъезде. Честно слово!
До дома оставалось немного, шагов десять, когда услышал Игнат звонок. Телефонный, долгий, надоедливый звонок.
Игнат насчитал восемь сигналов, пока звонок смолк.
«Эх, и я, бывало, так названивал» вспомнил былое Палевич и погрустнел.
Он надеялся, что Антонина догадается пропустить нежданный и ненужный этот вызов, но надеялся напрасно.
Дверь скрипунла и, держа трубку в вытянутой руке, вышла на крыльцо супруга.
— Игнатий! Игнат!
Игнат отпустил ошейник и погрозил Найде.
— Вот только попробуй мне убежать! В случае чего сама выбираться будешь! Так и знай!
И, повернувшись к супруге, произнёс с укоризной:
— Не могла сказать, что меня нет?
Антонина приложила палец к губам.
— Знаю, что всё слышно! — сказал Игнат. — Мне всё равно! Мне никто не нужен! И я никому не нужен! Точка!
— Ответь уж, — попросила супруга. — Это тот… Журналист с телевидения. Очень просил, очень…
— Санта, понимаете ли, симплиситас ты, Антонина, — проворчал Палевич, забирая у неё трубку. — Не для того связь придумана, чтобы звонил кто ни попадя… Журналист! Уж такая важная персона!
Антонина с самым равнодушным видом вытерла руки о передник и, не удостоив мужа ответом, зашла в дом.
— Слушаю! — нелюбезно начал Игнат.
— Игнатий Иванович? — елейным голосом затянул журналист. — А я Залевский, Виктор Всеволодович. Журналист, телекомпания «Чайна Глоуб». Мы с вами…
— Помню, — сказал Игнат. — Всё помню, к сожалению. Вы уже третий раз мне звоните. В гости набиваетесь? На встречу?
— Я… это… — промямлил явно ошарашенный столь откровенно выраженной неприязнью Залевский. — Зачем так? Набиваюсь? Просто интервью! Это несложно… И недолго! Вы скажите, куда… Я подъеду!
Игнат достал платок и громко, демонстративно громко высморкался.