Поэт протер глаза и пришел в чувство.
Заглянул глубоко в мрачные раскосые глаза, в широкое лицо с толстыми губами; заметил кости, выпирающие под желтой кожей на скулах, редкие волосы над толстыми губами и на подбородке, задержал взгляд на сильном, округлом, лысом черепе, светящемся в темноте, и вздрогнул весь.
– Вот осквернился… – шепнули вздутые, синие губы Ленина.
Поэт молчал. Смотрел на восток. Завис там бездонный, не проницаемый глазом мрак. Повернул лицо на запад. За черной заслонкой гасли остатки зари.
Как срывающаяся внезапно буря, пришел безмерный ужас. Поэт поднял руку и произнес родившимся в душе голосом.
– А если в мрак земли этой погрузишься, погибнешь и проклинать тебя будут внуки, внуки внуков наших…
Ленин смеялся, а с его толстых губ исторгался острый, пронизывающий шип. Трясся весь и щурил раскосые глаза.
Где-то далеко, далеко, уже за горами, пробежал глухой раскат, проносящейся над миром бури. Слабый раскат… даже эхо ему не отвечало. Не слышало отголоска улетающей бури. А может, не понимало далекой угрозы.
Краков.
Фотография. Конец XIX века
Глава XIV
Ленин, расставшись с поэтом в горном курорте Закопане, возвращался в одиночестве в свою избу в селе Поронин. Переселился он сюда вместе с Крупской и Зиновьевым из Кракова, чтобы быть ближе к российской границе. Ежедневно ходил он пешком из села Поронин на почту или в Закопане, где у него было несколько приятелей – поляков и русских, живущих издавна в этой предгорной местности.
Сюда прибывали разными путями, а чаще всего тропой контрабандистов – нелегально переходя границу – российские революционеры из партии большевиков на совещания со своим вождем. Возвращались они, неся зашитые в одежду, шапки и обувь написанные им статьи, брошюры и прокламации, расходящиеся позднее в России в тысячах копий.
Сейчас Ленин, после прогулки в горы, поглощая полной грудью бодрящий и свежий воздух после бури, еще напоминающей о себе издалека глухим сумраком, возвращался домой. Его отделяло от дома несколько километров дороги. Подумывал, что можно зайти к знакомому русскому Вигилову и одолжить у него велосипед, но не сделал этого. Постукивая окованной горной палкой, пошел он дорогой в Поронин. Припомнил воодушевленные слова польского поэта, благословляющие его на большое дело направления людей на дорогу небывалого в истории духовного прогресса.
Усмехнулся хитро и пробормотал:
– Обещанием освобождения угнетенных народов встряхну весь мир!
Снова засмеялся, уже громче.
Его мысль бежала дальше. Казалось, что делала она смотр сил, контролировала завоеванные центры, выдвигала передовые посты, изучала неприятельские крепости.
Каждый другой человек впал бы в отчаяние и сомнение, потому что вокруг враги создавали мощные препятствия.
Европейская война, которую он предсказывал несколько лет назад, вспыхнула. Он оценивал ситуацию холодным рассудком. Не сомневался, что европейские державы сосредотачиваются, накапливают весь запас внутренних сил, что решили довести до конца последний расчет.
«Будем свидетелями кровавой бойни между империалистическими хищниками!» – подумал и снова засмеялся, размахивая палкой.
В России усиливающийся патриотизм, искусственно поддерживаемый прессой и правительством, должен был склонить революционную партию к молчанию или укрытию в мышиных норах. Ленин знал, что в кругах немецких и французских социалистов принимают его за сумасброда и фанатика, верующего в социальную революцию; меньшевики, с Плехановым, Мартовым, Даном, Аксельродом во главе, пытались вырыть пропасть между своей партией и большевиками, ведя ожесточенную кампанию против «анархизма» их вождя; Троцкий, Иоффе, Урицкий работали над примирением обеих социалистических фракций; в самом лагере организации, созданной Лениным, господствовали распад и разногласия в тактике: способные люди, как Лазовский, Вольский, Богданов, Луначарский и Алексинский, высмеивали большевистский центр, руководимый Лениным, Каменевым, Зиновьевым и Крупской.
Всем казалось, что перешли они в лагерь врагов.
– Кого, собственно, имею в своих рядах? – спрашивал Ленин. Трех верных товарищей, которые, впрочем, могут испугаться последнего решительного слова в критический момент. Небольшие группки партийных работников, окруженные неприятелем, как острова в бурном море. Либкнехт, Роза Люксембург, а может, Клара Цеткин в Германии… Так! Они не изменят, не отступят от наших лозунгов, но как поступит вся масса тех нескольких миллионов, организованных во II Интернационале рабочих, руководимых старыми вождями, как Каутский, Бебель, Плеханов, Вандервельде, Файллант, Шейдеман, Лаззари? Или эти массы, уводимые на ложный путь, пойдут за голосом революционной совести и здравого рассудка?
Роза Люксембург (справа) и Клара Цеткин.
Фотография. Начало ХХ века
Ленин остановился и задумался на минуту.
– Нет! – шепнул он. – Там, на Западе, не найду союзников.
Засмеялся и свистнул протяжно.
– Итак, что же? – спросил он кого-то, скрытого во тьме. – Итак, что же? Склонить покорно голову, ждать лучших времен и молчать?
Смех становился все более шипящим, язвительным.
В памяти ожили внезапно цепи зеленых и розовых гор, видимых с заоблачного перевала, где вел его страстно влюбленный в свои альпийские луга и вершины польский поэт, несокрушимый и прочный, как скала, весь возникший из нее – с головы до ног.
Ленин видел за каменной преградой, за завесой из мглы и скрещивающихся лучей солнца всю землю. Видел ее такой, какую знал с лет глубокого раздумья, тяжелой заботы, горячей ненависти. Был это край слез, плача и зубовного скрежета…
С незапамятных времен, неисчислимых столетий, с давно минувших дней могущественных, гордых царей четырех сторон света, сидящих на троне Ассирии и Вавилона, с таинственных царей-жрецов, сынов египетского Ра-солнца, с божественных владык Китая и так без конца, через эпохи, столетия, через мечи и скипетры коронованных хищников, мудрецов и святых… Край вечного кровавого преодоления горстки могущественных, мудрых и вооруженных против муравейника нищих, безоружных, беспомощных.
– Ха, ха, ха! – раздался громкий, злой смех стоящего на дороге человека в потертой одежде и потрепанной обуви.
– Ха, ха, ха! – смеялся Ленин, щурил раскосые глаза, стискивал скулы аж около небольших, прижатых к черепу ушей, дергались и дрожали желваки.
– Ха, ха, ха! Это мои отряды! Все те, которым оставлено одно право: плакать, рычать, выть от отчаяния, скрежетать зубами от ненависти! Они пойдут за мной! Самые несчастные, самые темные, наиболее растоптанные во главе, в первых рядах, а за ними те, которые уже умеют терпеть и молчать. А я выхвачу из них холодную ненависть, аж заскрежещут зубами и пойдут за мной… пойдут!
Улыбался тихо, почти мягко, как обычно, когда знал, что все точно взвесил и был уверен в успехе. Шел дальше, отстраненным взглядом скользя по усеянному звездами небу. Было это ему чужим, не интересным для него, как далекое, неуловимое. Веселые глаза устремлял он проницательно в землю; в горы, в черную зубчатую стену, выделяющуюся на небе; в темные леса, в окна гуральских хат, которые светились с обеих сторон дороги.
Чувствовал землю всем своим существом. Проникала в него земная дрожь; от полей, леса и убогих хат прилетали шорохи и шепоты; понимал их и отвечал на них мыслями и тихой радостью, ощущаемой в сердце.
Владимир Ульянов-Ленин в Закопане.
Фотография. 1914 год
Удивительны были предначертания неизвестного людям предвечного решения!
Вот в это мгновение, в ночной тьме, по засыпанной песком дороге, рядом с селами, скрытыми в горных лугах, шел одинокий человек. Нес под куполом могучего черепа мысль, могущую встряхнуть весь мир; здесь, под навесом старых придорожных верб, зажигались огни в дерзких скошенных глазах, видящих все, что жило, думало и терпело за этими горами и за далеким горизонтом, и намеревающихся своим жаром оплодотворить ненависть, чтобы выдала она богатый, извечный урожай любви; через расшатанный деревянный мост, переброшенный над быстрым потоком, ступал человек с бледно-желтым лицом далеких монгольских предков и думал о разрушении всего, что в течение веков кровавой борьбы и орлиного полета гения строили тысячи поколений, стремящихся к счастью и направляемых подсознательным стремлением к божеству.
В это самое время в великолепных дворцах владык, парламентов, богачей, в храмах веры и науки, в тихих кабинетах творцов войны, знаний, мира и порядка плыл в своем русле ничем не возмущенный поток ежедневных забот и проблем, как когда-то вырытым испокон веков и на века руслом. Никто не предчувствовал приближающейся катастрофы, ставшей причиной слова, которое могло когда-то стать телом; никто не подозревал, что где-то в тишине Татр отдыхал и думал человек, имеющий силу, чтобы провозгласить себя вторым Мессией – белым или черным, сияющим или темным, Христосом или Антихристом… Никто об этом не знал.
Человечество, загнанное стремительным движением жизни, шло вытоптанной в течение веков тропинкой безымянных героев и мучеников, равнодушно смотря на вехи прогнивших, истлевших идей, не видя перед собой иной цели, кроме темной челюсти гроба.
Давно оно потеряло веру и надежду, не мечтало о новых мессиях и не слышало отголосков человека с косыми ненавидящими глазами, с настойчивыми в ожесточении губами, сомкнутыми в твердом решении.
Ленин приближался к Поронино. Заметил одинокую фигуру, стоящую на дороге. Разминулся с ней, поглядывая зорко. Заметил молодого мужчину. На красивом одухотворенном лице пылали при слабом свете поднимающегося месяца вдохновенные глаза.
– Извините… – донесся до Ленина тихий голос. – Не имею ли удовольствия видеть товарища Владимира Ильича Ульянова-Ленина?
Владимир остановился, подозрительно посматривая на незнакомца.
– Я Ленин, – ответил он и занял осторожную, готовую к обороне позицию.