– Скоты! – прошипел Троцкий, наклоняясь к Каменеву и Урицкому.
И тут же начал протирать очки, наклонив черную хищную голову.
– Раз вы разрешаете, поведаю, что думал! – начал Ленин, зорким взглядом пробегая по лицам собравшихся. – Вы решили еще в октябре подписать мир с Германией. Без него завоевания революции висят на волоске. Это понимает каждый из вас. Занятие нашего оплота неприятелем – это конец революции! Я хотел оставить Петроград… Не он нужен Вильгельму и Гогенцоллерну для военных целей. Делается это потому, чтобы взять нас в плен и в зародыше уничтожить угрожающую империализму революцию. Если уедем, наступление тотчас же будет приостановлено Германией. Не пойдут они за нами вглубь России, помня о судьбе Наполеона, знают, что пространство является нашей самой лучшей крепостью. Говорите, что умрет легенда Смольного Института? Думал, что легенда это окружит, озарит вас: героев, вождей, пророков! Легенда эта пойдет за вами всюду, хотя бы на вершину Кавказских гор или в тундру Сибири, чтобы только там развевалось Красное знамя и светились ваши имена, товарищи!
Рокот изумления промчался по залу.
– Мудрец! – с восторгом шепнул Стеклов-Нахимкес.
– Ясновидящий пророк! – отозвался громко Бонч-Бруевич.
– Мы только чувствуем, он думает за всех! – добавил со вздохом Пятаков.
– Позвольте заметить, товарищи! – обратился Ленин к присутствующим. – Подумайте на минуту, что мы уже в Москве. Не в каком-то «институте» или в случайном дворце Кшесинской, а в Кремле! В Кремле!
– В Кремле! – взорвался всеобщий крик восхищения.
– Столетия истории создавали там легенды без счета! В них вольется еще одна, новая, красная, самая благородная легенда. Ваша легенда, защитников прав пролетариата, товарищи! Кто не знает Кремля? Глаза, мысли и сердца всей России будут направлены на вас! Ваш голос зазвучит с его белых стен на всю страну, на весь мир! Говорите: «Честь, капитуляция, оставленное представительство». Какой красивый порыв! Так говорил тот же Кутузов, обороняющий Москву от Наполеона, а однако отступил, отдал столицу на уничтожение, но победил. Победителей не судят, товарищи! Честь вождей в победе, не в смерти геройской, бессмысленной, ненужной, красивой, а порой пагубной! Если вы, помня о чести, умрете на виселицах, кто вас заменит? Кто поведет революцию и судьбы пролетариата к окончательной победе? Так я думал с озабоченностью и болью прежде, чем представил вам план переезда в Москву, в Кремль… Ваше пламенное геройство заронило во мне сомнение. Теперь буду слушать, что вы поведаете, так как только это является волей наилучшей части пролетариата, гордости революции!
Весь Исполком, комиссары, даже стоящие в наряде солдаты окружили Ленина, теснились к нему, как овцы к пастуху, как дети к отцу, били себя в грудь, кричали:
– Веди нас! За тобой пойдем всюду!
Даже Троцкий и Каменев восклицали, размахивая руками:
– Да здравствует Ленин, вождь!
Диктатор заметил это сразу и, поднявши руки, прекратил шум.
– Пусть легенда не покидает полностью Смольный Институт! Чувствую, что требуете этого – и требование это является справедливым и мудрым. Следовательно, решим мы, чтобы красное знамя нашей партии по-прежнему развевалось над этим дворцом, где впервые пролетариат бросил могучее решительное слово о своей диктатуре. Этот лозунг будет защищать преданный делу мой старый друг, испытанные борец, вдохновенный вождь Зиновьев и наши надежные товарищи из ЧК, этого кулака пролетариата, Володарский и Урицкий. Своей жертвенностью, работой и смелостью впишут они в историю новые имена самых славных.
Новые крики и поздравления прокатились по залу, вылились в коридор и звучали долго, удаляясь все дальше и дальше.
Ленин ушел в свой кабинет, быстро ходил из угла в угол, потирал руки и, кривя губы, шипел:
– Прислужники, быдло темное! Слепые бунтовщики!
С яростью ударил стоящий на дороге стул и, чувствуя ужасное изнурение, упал на канапе.
– Такой час равняется пяти годам жизни! – прошипел он сквозь стиснутые зубы.
Долго не мог успокоиться. Вскакивал и бегал по комнате, разводил руками и говорил себе:
– Умереть! Самая легкая вещь! Конец и покой… Ничего другого не пожелал бы себе, но не могу… Должен пробить невежество, должен прорубить лес! Это будет делом рук моих. Не построю ничего нового и вечного. Буду счастливым, если мне удастся заставить человечество, чтобы не оглядывалось назад, но смотрело в будущее, только в будущее, откинув обаяние гробниц. Начнет тогда прорастать мысль о новом общественном устройстве и превратится в дело, которое будет продолжаться до поры, что даже исчезнет память обо мне. Сделаю все, чтобы ее высечь в воспоминаниях людей любовью или ненавистью, восхищением или презрением, благословением поколений или их проклятием! Жажду стать новым «святым» пролетариата. Чтобы тайный союз между мной, даже умершим, и живыми продолжался. Что же для этой цели значит унижение лестью сброда и взбунтовавшихся рабов, бросание лицемерных обещаний, фальшь, жизнь моя и миллионов людей? Наш век чтит разум и величие, объединенные в одном гении. Мне хватает культа моего разума! Последователи всегда стараются подражать тому, которого они обожествляют. Пусть же подражают! Поможет им это в ниспровержении навсегда невыносимых тюрем прошлого с их суевериями, ошибками и старыми гробами!
Он лег навзничь на канапе и, не сводя глаз с потолка, пытался ни о чем больше не думать. Долетал до него глухой уличный шум, треск досок, удары бросаемых на землю тяжелых предметов, перекличка, восклицания людей, громыхание автомобилей.
Догадывался, что товарищи распорядились уже паковать документы Совнаркома и перевозить связки документов и ящики на железнодорожный вокзал. Диктатор не знал, однако, что между работающими вмешалось несколько случайных, никому не известных, пришедших с улицы помощников, так как перед Смольным Институтом постоянно собиралась толпа любопытных, людей, не имеющих ни безопасного угла, ни работы.
Они вбегали вместе с солдатами в здание, укладывали в ящики документы, забивали ящики и выносили. Некоторые ящики падали с треском и шумом на проломах ступеней, скатывались вниз и рассыпались. Тогда носящие их люди поднимали переполох, бегали в замешательстве, в поисках новых ящиков, другие быстро просматривали рассыпанные бумаги, прятали в карманы, в голенища сапог, в шапки.
Несколькими днями позже латыши и финны на площадях обучали второпях специально сформированные батальоны из китайских рабочих, раскиданных свергнутым царским правительством в прифронтовой полосе, а также собранных отовсюду и предназначенных для охраны новых владык. Войска эти входили в состав карательного отряда ЧК
В Москве, на улице Большая Лубянка, в доме, принадлежащем Страховому Товариществу Котвица, спряталась Общероссийская Чрезвычайная Комиссия для Борьбы с Контрреволюцией и Саботажем. Жизнь и смерть стапятидесятимиллионного народа была отдана в руки председателя ЧК – Феликса Дзержинского, – имеющего право вынесения наказания смертью без утверждения приговора через Совнарком и Центральный Исполком.
Легенда Кремля ожила…
Из-за толстых стен Китай-города, из закоулков, темных подземелий, из лабиринта мрачных комнат, узких потаенных переходов всплывал ужасный призрак царя Ивана Грозного и его всемогущественного палача – Малюты Скуратова. За ними двигались, как стая волков, тени кровавых преторианцев – мрачных «опричников», неистовствующих по всей стране, плавающих в крови, кричащих зловещими голосами: «Слово и дело!».
Призраки с изумлением и страхом смотрели на проходящего по Кремлевской площади невысокого человека с лысым черепом, монгольскими скулами, губами и глазами. Ходил он, вложив руку в карман полинявшего пальто, а рядом ступал высокий, худой человек в серозеленой куртке и высоких сапогах с голенищами. Шел он сгорбленный, сжимая бледными ладонями серое, преждевременно состарившееся лицо, перекашиваемое надвигающимися ежеминутно судорогами. Неподвижный взгляд упирался в округлые камни старинной мостовой.
Призраки слышали слова страшные, ужасающие.
Дзержинский докладывал о работе в ЧК, о тысячах замученных и убитых людей, схваченных в домах и на улицах латышскими и китайскими солдатами.
– Никакая тайна не останется в тени! – шептал Дзержинский, заглядывая в глаза Ленину. – Мы умеем заставить быть откровенными, о, умеем!
Ленин начал сжимать руки и смотреть вокруг зорким строгим взглядом. Когда задевал он толпящихся невидимых призраков, убегали они в панике, в невыразимом страхе.
Дзержинский остановился и произнес:
– Сегодня буду проводить следствие по делу покушения. Привез сюда вашего шофера Владимирова. Подойдите, товарищ, услышите важные вещи. Непременно должны его услышать.
– Когда? – спросил Ленин.
– Сегодня вечером, – шепнул Дзержинский.
– Приеду…
Они расстались и пошли в разные стороны.
Тени старого Кремля наблюдали глазами, полными отчаяния и немого страха.
Сорвался холодный морозный ветер. Призраки развеялись, как туман над болотами.
Тогда выглянули другие привидения. Бледные, окровавленные, измученные тени людей, умерших в течение веков в подземельях Кремлевских застенков. Перекошенные страшные лица, длинные руки под низко свисающими тучами, беременными снегом, смеялись беззвучно, радовались бесноватой радостью, брызгали проклятьями и вздыхали плаксиво:
– Месть за нас! Месть за нас!
Эти стонущие тени создавали угрюмые хороводы. В кутерьме вьюги выли и плясали, поднимались все выше, играли с красным полотном, хлопающим на башне, смеялись протяжно и исчезали, утопая в вихрях и струях хлещущей метели.
Глава XXVI
Ветер выл и швырял сухим, мерзлым снегом в темные окна домов, тянущихся вдоль улицы Большая Лубянка. На пустой улице нельзя было заметить ни одного прохожего, хотя стрелка часов на башне подходила только к одиннадцати ночи.
Единственный человек в поношенном пальто, поднявши потертый барашковый воротник, показался из-за угла поперечной улицы. Он шел, глядя на искрящиеся под ногами снежные сугробы, нанесенные вихрем.