Диакон, стоящий перед алтарем, читал звучным тенором:
– И в первый день после шабата (субботний отдых у евреев) Мария Магдалина пришла утром, когда было еще темно, к могиле и увидела камень, отодвинутый от могилы… Мария стояла у могилы снаружи, плача. Когда она таким образом плакала, наклонилась и взглянула в гроб. И увидела двух ангелов белых, сидящих, одного в голове, а другого у ног, где лежало тело Иисуса. Сказали они ей: «Невеста, почему плачешь?». Ответила им: «Потому что взяли Господа моего, и не знаю, куда Его положили». И это сказав, оглянулась назад и увидела Иисуса стоящего, но не знала, что это был Иисус. Сказал ей Иисус: «Невеста! Почему плачешь? Кого ищешь?». Она, полагая, что это был огородник, сказала ему: «Господин! Если же Его ты вынес, скажи мне, где же ты Его положил, а я Его возьму!». Сказал ей Иисус: «Мария!». Обернувшись, она воскликнула: «Раб-бони! (Учитель)». Иисус ей сказал: «Не обращайся ко мне на «ты», так как я еще не вошел к Отцу моему. Но иди к братьям моим, и скажи им: «Вступаю к Отцу моему и Отцу вашему, Богу моему и Богу вашему»28».
Диакон закончил высокой ликующей нотой.
Из алтаря вышел священник с крестом и пылающей свечой в руках.
Голосом, в котором дрожали слезы, воскликнул:
– Братья и сестры! Христос воскрес, аллилуйя! Осанна в вышних Богу!
Толпа пришла в движение, падая на колени, и ответила радостно:
– Воистину воскрес Господь! Аллилуйя! Аллилуйя!
Хор и молящиеся толпы набожных пели вызывающий волнение гимн:
Христос воскрес
Смертью своей победил смерть
И людям доброй воли
Жизнь вечную на небесах дал.
Пение прекратилось. Молодой священник, благословивши собравшихся крестом и освященной водой, обратился к ним:
– Словами писания всеми известного Святого Апостола Иакова заклинаю вас, братья мои и сестры! Ибо говорит Апостол Господа Христоса, Спасителя и Учителя нашего: «И пусть всякий человек будет готов к слушанию, и ленивый к жестам и ленивый к гневу. Потому что гнев мужа не выполняет справедливости Божией. Поэтому, отложивши все же мерзость и обилие злости, примите в спокойствии слово, внедренное в вас, которое может спасти души ваши. И будьте творцами слова, а не только слушателями, обманывающими самих себя. Так как если кто является слушателем слова, а не творцом, тот подобен будет мужу, наблюдающему облик рождения своего в зеркале. Потому что оглядел себя, отошел и сразу забыл, каким был. Но кто бы усердно смотрел в закон абсолютной свободы и выдержал в нем, не будучи слушателем забывчивым, но творцом поступка, тот благословен будет в деле своем»29.
Умолк на минуту и, вытирая слезы, молвил тихо:
– Настигла нас тяжелая кара Божия, братья и сестры, но благословите ее, так как вот мы стали творцами Слова, а наши поступки превратились в Слово воплощенное. Ничто вас осилить не сможет, ни силы адские, ни несправедливости не достигнут ворот нашей души! Устремите сердца ваши к Небу, и вот спустится среди нас Учитель и благословит детей своих…
Сию минуту по храму прошел шум, и все взгляды помчались над головой стоящего перед открытыми воротами священника; глаза, освещенные блеском восторга, смотрели куда-то выше.
Удивленный поп обернулся и с тихим восклицанием упал на колени.
На самой верхней ступени алтаря стоял высокий худой человек и поднимал руку для благословения. Светлые мягкие волосы волнами спадали ему на плечи, борода стекала на вытертую сутану с простым железным крестом на груди, пламенные глаза обнимали толпу, бледная рука описывала в воздухе знак жертвы и победы Христовой.
– Епископ Никодим, заключенный и пытаемый большевиками в подвалах Соловецкого монастыря… вернулся! – бежал радостный шепот.
С алтаря раздавались тихие, проникновенные слова, полные горячей веры и непоколебимой силы:
– Мир вам!
С площади, где стояла толпа набожных, вдруг прорвался в храм исполненный ужаса женский голос:
– Солдаты приближаются! Спасайтесь!
Епископ Никодим звучным и сильным голосом, звучащим, как горячее веление, повторил:
– Мир вам!
Он сошел со ступеней алтаря, держа в руке железный крест, и двинулся сквозь толпу; за ним шли поп с диаконом и толпы верующих. Людской муравейник, напевая гимн Воскресения, выполз на крыльцо и на площадь.
Скопление народа шло плотной толпой. Тут же рядом с епископом шагали Петр и Григорий Болдыревы, сосредоточенные, взволнованные, не обращающие внимания ни на что. Ни о чем не думали. Кто-то другой, неизмеримо более сильный, сгреб в одну ладонь всю их волю, все порывы чувств. Рассудок сопротивлялся слабым голосом. Опасность… смерть! Однако они не слышали замечаний. Звучали они для них, как уличные отголоски, попадающие в храм. Слабые, жалкие, чужие, назойливые. Должны были идти – и шли. Превратились они в данный момент в крошечные атомы, вращающиеся под дуновением смерча, вырывающегося из бездонной пучины Вселенной. Не могли, не смели вырваться через границу вихря, должны были вместе с ним пройти неизвестной дорогой, выполнить таинственное дело.
Все мысли и чувства утонули в сознании необходимого общего движения, безымянного геройства, не требующей награды жертвы.
В конце улицы шли два военных отряда.
Шеренги развернулись и остановились. Раздались слова команды. Лязгнули винтовки, переброшенные в руку.
– Расходитесь, иначе будем стрелять! – шепелявя, крикнул офицер-латыш, командующий отрядом Красной Гвардии.
Сплоченная в одно целое, погруженная в молитву толпа не дрогнула, не поколебалась, не задержалась ни на минуту. Непоколебимой стеной двинулась прямо на латышей.
– Раз! Два! – крикнул офицер пронзительно.
Заскрежетали замки винтовок. Уже головы нагнулись к прикладам, уже офицер поднял саблю для сигнала, когда из шеренг второго отряда вырвался отчаянный крик:
– Товарищи! Защитим наших братьев от латышей! Мы здесь на своей земле, не эти чужаки!
Снова лязгнули карабины, заскрежетали замки и блеснули стволы, направленные на красногвардейцев.
– Опустить винтовки! – скомандовал офицер-латыш. – Налево, марш!
Латыши, чеканя шаг, быстро удалились.
Русские солдаты сняли шапки и, закинув карабины на плечо, пошли перед крестным ходом. Их голоса переплетались с хором набожных, поющих:
Христос восстал из мертвых,
Своею смертью победил смерть
И людям доброй воли
Жизнь вечную на небе дал…
Процессия плыла улицами измученной Москвы, пересекала площади, вбирала новые толпы взволнованных торжественными мгновениями людей, соединялась с другими процессиями, выходящими из ближних и дальних церквей, и шагала дальше, предшествуемая мерно и твердо ступающими солдатами к Воротам, из которых, утопая в глубокой фрамуге, выглядывал темный лик Матери Божией Иверской.
Толпа в молчании упала на колени. Тишь залегла вокруг.
Епископ Никодим, высокий, вдохновенный, поднялся, благословил погрузившихся в молитвы и произнес:
– Мир вам!
Толпа стала рассеиваться, исчезая в боковых улицах.
Несколькими минутами позже площадь опустела. Раздавались только шаги солдат, стоящих в карауле.
Два караульных приблизились друг к другу.
– Смелый наш народ, когда дело идет о вере!.. – пробормотал один. – Прежде латыши, финны и китайцы могли встретить его по приказу комиссара пулеметами.
Другой усмехнулся загадочно и возразил:
– Не осмелились… струсили…
Первый солдат задумался, внимательно глядя в глаза товарища.
– Христос воскрес, брат… – шепнул он немного погодя, снимая шапку.
– Воистину воскрес! – отвечал другой.
Они подали друг другу руки и трехкратно расцеловались так, как научила их в детстве мать.
Воскресенские (Иверские) ворота. Фотография. 1931 год
Глава XXXV
Ленин минуту назад выслушал доклад профессора ветеринарного института. Он думал об этом и шептал:
– Это ужасно! Это перчатка, брошенная всему цивилизованному миру! Природа выпускает на свет ужасных чудовищ!
Он начал вспоминать повествование профессора.
– Он открыл новые бактерии. Вырастил их… ЧК предоставило ему «живой материал»… восемьдесят политических арестантов. Он проверил на них действие своих бактерий. Они вызвали паралич и умертвили их в течение нескольких минут. Он намеревается помещать их в бомбах, бросаемых с самолетов. Безотказное, эффективное оружие! Восемьдесят человек уже умертвил. Ученый-изверг. Палач! Как Дзержинский.
– Как ты сам… – раздался неуловимый ухом шепот.
Он бросился в кресло.
Страдание искривило ему лицо. Раскосые монгольские глаза вышли из глазниц.
Охватила его испытываемая все чаще мучительная головная боль. Казалось ему, что голова выкована из тяжелого камня, и из одного только места пылающим потоком вырывались хаотические, запутанные, мучительные мысли.
«Сталин – мечтающий об укреплении России в хаосе революции, несмотря на последние потери. Рыков – всегда пьяный, критикующий диктатуру пролетариата. Упорные крестьяне, объединяющиеся все более. Профессор с бактериями, зубами вырывающий сердца восьмидесяти политических арестантов. Бунт в тюрьме Соловецкого монастыря и истребление заключенных в ней людей. Неработающие фабрики… Голод… Социализм через два месяца!».
Крикнул и рухнул на пол.
Нашли его лежащим без движения и быстро перенесли на кровать…
Врачи осматривали его и исследовали долго.
– Паралич правой стороны тела…
Долгие месяца болезни, безнадежно однообразные, нудные. Смертельная усталость и безразличие, прерываемые атаками головной боли, не покидали его и обессиливали душу.
Однако начал он постепенно ходить, приглашал к себе комиссаров, разговаривал с ними, советовал, диктовал декреты, статьи, проглядывал заграничную корреспонденцию, читал газеты.