Дети выкрикивали что-то непонятное, злобно смеялись и толкались локтями.
Ленину показалось, что он услышал тонкий голос девочки:
— Отец, а не кормит!.. Все картошка и картошка… Черт ее побери!
Делегация с криками покинула дворик Кремля, не оглядываясь на стоявшего на балконе Ленина.
Дети шли через весь город.
По дороге они воровали с лотков яблоки, огурцы и хлеб; выкрикивали непристойные слова и постоянно разбегались в разные стороны. Один из мальчишек запустил камнем в витрину магазина. Девочка лет тринадцати, заметив проходившего рядом красного офицера, потянула его за рукав и прошептала, бессовестно глядя ему в глаза:
— Дай рубль, тогда пойду с тобой…
Наконец они пришли в приют.
Это был небольшой дворец, покинутый владельцем и реквизированный властями. Над фронтоном, опирающимся на четыре колонны, висел белый транспарант с надписью: «Детский приют имени Владимира Ильича Ленина».
За деревья парка и высокие дома садилось солнце.
Дети шумно вошли в прекрасный некогда зал. Теперь в нем царили разруха, духота и грязь. Выщербленные пулями стены лоснились от жира и пестрели коммунистическими лозунгами, которые были перемешаны с мерзкими надписями; вокруг тянулись широкие, ничем не застеленные, пыльные, заваленные мусором, со следами грязных ног нары.
Воспитатель зажег керосиновую лампу, а один из мальчиков поставил на стол миску отварной картошки.
— Сволочи! — проворчал сидящий на нарах подросток. — Их только на картошку хватает! Чтобы их черная смерть задушила!
После ужина мальчики и девочки полезли на нары, подстилали под голову свернутые лохмотья, проклиная и ругаясь при этом.
В комнату бесшумно проскользнула девочка лет четырнадцати. Она была одета лучше, чем остальные дети.
Она молчала, глядя строго и внимательно карими глазами.
— Где же ты, Любка, шлялась? — крикнул ей почти голый, бессовестно развалившийся на нарах подросток. — Если будешь мне изменять, зубы повыбиваю!
Он сплюнул и омерзительно выругался.
Любка, не отвечая, разделась и тихо втиснула свое ловкое тело между подростком и лежавшей калачиком девочкой.
В зале повисло молчание.
Доносилось только громкое дыхание засыпавших и уже спящих детей.
За печкой скрипел сверчок.
Где-то недалеко, жалобно и тонко поскуливая, завыла собачка.
Тишину прорезал свистящий, прерывистый шепот:
— Ну, ну, Любка…
— Отстань от меня! — просила девочка.
— Я истосковался по тебе… ну, не сопротивляйся… чай не первый раз… Любка, ты самая любимая… Поцелуй… не сопротивляйся!
— Отстань от меня, — горячо прошептала она. — Не могу я сегодня, Колька!.. Я с мамой в церкви была… Мессу епископ служил… все пели… Я расплакалась…
— Глупые бредни!.. — рассмеялся Колька. — Вера — это опиум для людей… отрава. Ну, иди же… иди…
— Не хочу! Ты что не понимаешь, что сегодня я не могу? — грозно воскликнула она.
Они принялись бороться, тяжело дышать и метать проклятия.
Недовольно ругаясь, начали просыпаться дети.
— Не дадут поспать псы поганые!
Колька впал в бешенство.
— Ага! Вот ты какая? — крикнул он. — Да плевать я на тебя хотел, плюгавую! Нос она задирает… Обойдусь без тебя, но ты, падла, еще меня вспомнишь! Манька, ко мне!
Какая-то голая фигура, схватив грязные лохмотья, перепрыгнула через лежащих детей и со смехом упала на нары рядом с подростком.
— Пускай эта потаскуха смотрит, как любят друг друга честные коммунисты! — крикнул Колька, обнимая девчонку.
Дети поднялись со своих мест и окружили мечущиеся тела товарищей. Их глаза блестели, они сжимали зубы и громко дышали.
Только после полуночи в «детском приюте имени Владимира Ильича Ленина» наступила тишина. Спали все.
Только одна свернувшаяся под дырявым грязным одеялом фигура тихонько плакала, вздымая плечи и жалобно вздыхая.
Это была Любка.
Она предчувствовала что-то нехорошее и была оскорблена в чувствах, которые охватили ее в церкви, где таинственно горели желтые языки восковых свечей, звучали голоса хора, а добрый седой епископ распевно и трогательно говорил:
— Минут дни мучений и бедствий, придет Христос Спаситель и скажет: «Блаженны униженные, ибо им принадлежит царствие небесное Отца моего!»
Она заснула в слезах и вздохах.
Разбудил ее шум. Дети вставали, ругаясь и сварливо крича.
Бесстыжий голый Колька обнимал и щупал Маньку.
Никто не мылся и не причесывался. Только один мальчишка, запачканный грязью с ног до макушки бесцветной головы, налил воды в оставшуюся после картошки миску и мыл ноги.
Принесли чайник с чаем, жестяные кружки и разрезанный на ровные части хлеб. Дети принялись есть.
Увидев входящего воспитателя, Колька крикнул:
— Товарищ! Любка Шанина была вчера в церкви. Я требую осудить ее за то, что она предала принципы коммунистической молодежи!
Суд состоялся тут же, за столом, на котором стоял кривой чайник и ржавые, грязные кружки.
Любку лишили права пользоваться благами «приюта имени Ленина».
Через минуту она уже стояла на улице и беспомощно оглядывалась.
Она не знала, что с собой поделать. Идти к матери, которая сама едва не умирала с голоду, она не посмела.
Девочка инстинктивно направилась в город.
На площади, куда каждое утро приезжали крестьяне с капустой, картошкой и хлебом, менявшие продукты на разные предметы и одежду, Любке удалось незаметно украсть огурец. Она побежала с ним в сторону людных улиц.
На Дмитровке ей повстречалась банда детей и подростков.
Они зацепили ее и стали расспрашивать о Москве.
Шли они из деревень и небольших местечек. Беспризорные и голодные прибыли они в столицу, в которой легче было найти пропитание.
— Я буду заботиться о тебе! — сказал черный, как цыган, подросток, щипнув Любку за бедро.
— Хорошо! — ответила она, кривясь от боли. — Я покажу вам Москву.
Жизнь уже научила ее, что без опеки нельзя прожить даже одного дня и что опеку надо отрабатывать.
— Будем жить вместе, — добавил подросток. — Имя мое Семен, называй меня Сенька… Но помни, если изменишь мне — забью!
— Хорошо, — сразу же согласилась она.
Мальчишка расспрашивал о ее судьбе, но услышав короткий обычный рассказ, громко рассмеялся и воскликнул:
— А я сбежал от родителей, чтоб на них проказа напала, потому что решил, что пора удирать! Дома был такой голод, что страшно вспоминать! Высохла и умерла бабка, а после нее — младшая сестра… Однажды ночью вижу — отец берет топор и трах моего брата по лбу. Потом мы целую неделю ходили сытые… Но я своей очереди уже не ждал… Пускай они там сожрут друг друга, я так не хочу…
Дети шумной толпой перебегали через улицы, глазели на Кремль и Казанские ворота, где под самой большой святыней России — чудесной иконой Пресвятой Богородицы виднелась черная надпись: «Вера и Бог — опиум для народа!»
Банда побиралась, всей толпой окружая прохожих и, скуля, простаивала целыми часами возле столовой, дерясь за брошенные кости и куски хлеба; наблюдала за хозяевами лотков и воровала что ни попадя; мальчишки запускали ловкие, маленькие ладони в карманы садившихся в трамваи людей; девочки преследовали молодых мужчин и исчезали с ними в арках домов. Возвращались они тяжелым шагом и со звоном монет.
— Слушай, Любка! — шепнул черный подросток. — Видишь этого старого пня? Он уже два раза на тебя оглянулся… О! Еще раз… Видишь? Глаз прищурил… Пройдись возле него… Может, заработаешь…
Девчонка пружинистым шагом догнала старого человека с красным лицом и многозначительно посмотрела на него.
Она свернула в арку. Он пошел за ней. Вскоре они уже шли вместе. Любка крикнула:
— Сенька, где мне ждать тебя?
— На Красной площади! — ответил он и махнул рукой.
Так прошли лето и осень.
Дети проводили ночи на стоящих вдоль бульваров скамейках, под мостами, в парках или за городом, там, куда когда-то свозили городской мусор.
Наступили морозы и холодные ветры.
Снег накрыл толстым слоем дырявые крыши, ухабистые мостовые и тротуары столицы.
Дети каждый вечер бегали на Красную площадь, Тверскую, Кузнецкий мост и Арбат — единственные улицы, которые содержались в порядке, специально для иностранцев.
Сюда стекались толпы бездомных людей. Они до крови боролись за место возле погасших, но еще теплых асфальтовых печей, возле костров для обогрева прохожих.
Черный Сенька, которого звали «атаманом» за ужас, который он сеял среди чужаков, почти всегда отвоевывал для себя и Любки самое лучшее место. Однако не раз им приходилось проводить ночи, дрожа от холода и стуча зубами, в общественных туалетах, в ящиках для мусора, в подвалах покинутых, разрушающихся домов, в канализационных колодцах.
Постоянно голодные и недовольные мальчишки под предводительством Сеньки нападали на прохожих, взламывали магазины и вступали в бои с другими бандами, применяя ножи и кастеты.
Во время ночных нападений патрули убили и ранили нескольких мальчишек из банды «атамана».
Накануне Рождества наступили большие морозы, а с ними — неотступный товарищ голод.
Улицы были пусты; едва прикрытые лохмотьями дети боялись выглянуть из своих укрытий.
Сенька нашел на свалке место, куда свозили конский навоз. В нем выкопали ямы и устроили теплые убежища.
Однажды вечером Сенька вернулся с разведки.
— Эй, шпана! — крикнул он. — Сегодня обожретесь. На свалку выбросили конскую падаль. Пошли на ужин!
Дети с веселыми криками выскочили из своих ям, над которыми поднимался остро пахнущий пар, и окружили конский труп.
Они втыкали и резали ножами замерзший корпус, вгрызались зубами и отрывали темные куски падали. В течение нескольких дней банда была сытой и счастливой.
Однако продолжалось это не долго. Дети начали болеть.
Их тела покрылись язвами, которые лопали, источая кровь, опухали и чесались ноги, руки и шеи, раны появились на губах и языке; больные горели от температуры, их била дрожь.