— Епископ Никодим, упрятанный и истязаемый большевиками в подземельях Соловецкого монастыря… вернулся! — пробежал радостный шепот.
От алтаря донеслись тихие, проникновенные слова, полные горячей веры и силы несломленной:
— Мир вам!
С площади, на которой стояла толпа верующих, в этот момент ворвался в святыню женский голос:
— Солдаты приближаются! Спасайтесь!
Епископ Никодим звонким и сильным, звучавшим, как страстный приказ, голосом, повторил:
— Мир вам!
Он сошел со ступеней алтаря, держа в руке железный крест, и пошел сквозь толпу; за ним шел поп с дьяконом и множество верующих.
Человеческое море, с пением гимна Воскресения, выплеснулось на крыльцо и на площадь.
Толпа шла плотной толчеей. Рядом с епископом шагали Петр и Георгий Болдыревы, сосредоточенные, взволнованные, ничего не помнящие.
Они ни о чем не думали. Кто-то другой, несравнимо более могущественный, зажал в своей ладони их волю и все порывы чувств. Разум отзывался слабым голосом. Опасность… смерть! Но они не слушали предупреждений… Они звучали для них как влетавшие в святыню звуки улицы. Слабые, убогие, чуждые, надоедливые. Надо было идти, и они шли. Должны были идти!.. В этот момент они были маленькими атомами, кружившимися в вихре урагана, вырвавшегося из бескрайней бездны вселенной. Они не могли, не смели вырваться за пределы круговорота, вместе с ним должны были они пройти до конца неведомый путь, исполнить таинственное предназначение.
Все мысли и чувства утонули в осознании обязательного, общего движения, безымянного героизма не требующей вознаграждения жертвы.
С другого конца улицы шагали два армейских отряда.
Они развернулись в шеренги и остановились.
Донеслись слова команды. Щелкнули вскинутые на плечо винтовки.
— Разойтись, не то будем стрелять! — крикнул, шепелявя, офицер-латыш, командующий отрядами красной гвардии.
Сплоченная в одно целое, молящаяся толпа не дрогнула, не пошатнулась, не остановилась ни на мгновение. Плотной, невозмутимой стеной надвигалась она прямо на латышей.
— Раз!.. два!.. — пронзительно крикнул офицер.
Проскрежетали винтовочные затворы. Головы уже прижались к прикладам, офицер уже поднял саблю, чтобы отдать команду, как вдруг из шеренги второго отряда донесся отчаянный крик:
— Товарищи, защитим наших братьев от латышей! Мы здесь на своей земле, а не какие-то приблудыши!
Винтовки щелкнули снова, проскрежетали затворы и заблестели направленные в красногвардейцев стволы.
— Опустить винтовки! — скомандовал офицер-латыш. — Налево, марш!
Латыши, чеканя шаг, быстро удалились.
Русские солдаты сняли шапки и, закинув винтовки на плечо, пошли впереди процессии. Их голоса слились с хором верующих, которые пели:
Христос воскрес из мертвых,
Смертью своей победив смерть,
И людям доброй воли
Дал жизнь вечную на небесах…
Процессия плыла по улицам измученной Москвы, пересекала площади, поглощала новые толпы тронутых торжественностью момента людей, соединялась с другими процессиями, стекавшимися из далеких и близких церквей, и шагала, ведомая четко и размеренно ступающими солдатами к вратам, с которых, утопая в глубокой фрамуге, смотрело темное обличье Казанской Божьей Матери.
Толпа молча упала на колени. Вокруг повисла тишина.
Епископ Никодим, высокий, воодушевленный, поднялся, благословил погруженных в молитву людей и сказал:
— Мир вам!
Толпа начала расходиться, исчезая в боковых улицах.
Через несколько минут площадь опустела.
С нее доносились только звуки шагов караульных.
Двое часовых подошли друг к другу.
— Отважный у нас народ, когда речь о вере зайдет!.. — буркнул один. — Ведь латыши, финны и китайцы могли встретить и пулеметами по приказу комиссаров…
Второй загадочно улыбнулся и ответил:
— Побоялись… струсили…
Первый солдат задумался, внимательно глядя в глаза товарища.
— Христос воскрес, брат… — прошептал он спустя некоторое время и снял шапку.
— Воистину воскрес! — ответил второй.
Они пожали друг другу руки и трижды расцеловались так, как их в детстве научила мать.
Глава XXXV
Ленин только что выслушал рапорт профессора ветеринарного института.
Он думал об этом и шептал:
— Это ужасно! Перчатка, брошенная всему цивилизованному миру! Природа выдает на свет страшных чудовищ!
Он стал припоминать рассказ профессора:
— Открыл новые бактерии. Вырастил их… «Чека» обеспечила его «живым материалом»… восьмьюдесятью политическими заключенными. Он проверил на них свои бактерии. Оказалось, что они вызывают паралич и убивают в течение нескольких минут. Он собирается применить их в сбрасываемых с самолетов бомбах. Безотказное, эффективное оружие! Восемьдесят людей уже умерщвлены. Чудовище науки! Палач, как Дзержинский…
— Как ты сам… — раздался неуловимый для уха шепот.
Он упал в кресло.
Лицо его исказилось от страдания. Раскосые монгольские глаза вышли из орбит.
Его охватила все чаще мучившая головная боль. Казалось, что голова была высечена из тяжелого камня, и только в одном месте вырывались из нее пламенным потоком беспорядочные, помятые, мучительные мысли.
— Сталин, мечтающий о том, чтобы Россия пребывала в революционном хаосе, несмотря на окончательную погибель… Рыков, постоянно пьяный, критикующий диктатуру пролетариата… Упрямые, все более сплоченные крестьяне… Профессор с бактериями, зубами вырывающий сердца восьмидесяти политическим заключенным… Бунт в тюрьме Соловецкого монастыря и убийство заключенных в нем людей… Неработающие фабрики… Голод… Социализм через два месяца!..
Он крикнул и рухнул на пол.
Его нашли неподвижно лежавшим…
Перенесли на кровать.
Врачи долго осматривали и изучали его.
— Паралич правой стороны тела…
Долгие, безнадежно монотонные, скучные месяцы болезни. Смертельная усталость и безразличие, прерываемые приступами головной боли, не прекращались и парализовали душу.
Несмотря на это, он начал потихоньку ходить, вызывал к себе комиссаров, разговаривал с ними, советовал, диктовал декреты, статьи, просматривал заграничную корреспонденцию, читал газеты.
Слабое тело не могло победить дух.
Он пылал, как догорающий костер, поддерживаемый поднявшимся вихрем; из-под куполообразного черепа чередой, словно покидающие корабль крысы, выскакивали мысли.
Он еще раз взял себя в руки, и никто из противников, к которым он обращался глухим голосом несгибаемой убежденности, не мог не признать, что и теперь Ленин «управляет Россией парализованной рукой».
Он ясно видел как пройденный путь, так и тот, который теперь все чаще исчезал от него впереди.
Все творческое, способное к полету мысли, к настоящей работе во имя счастья человечества, было им уничтожено; он принизил все остальные сердца, души, нравственность и разум до примитивного уровня самых плохих, самых невежественных существ, разбудил похоть, дикие инстинкты; с их помощью он разрушил дело творцов, а когда наступило время строить, остался один с неподвижной правой ногой и рукой, с этой ужасной болью, которая давит и разрывает мозг, с этим мучительным сознанием близкой смерти.
Он отдал власть рабочему классу, выбрав из него самых дерзких, самых хищных, оперся на чужих по крови людей, чтобы они ни о чем не жалели и не имели ни к кому снисхождения.
Теперь Сталин…
Ах, Сталин, пламенный грузин, молчаливый, как таинственный камень.
Он идет по его, Ленина, следам.
Ленин разрушил Россию, убил династию, замучил миллионы людей, опираясь на несколько тысяч преданных ему коммунистов.
Сталин увидел пропасть, в которую скатывается партия, неспособная поднять и повести за собой истощенное тело России; он создал партию в партии, превратился в вождя пролетарских бюрократов, разрушил построенное Лениным здание коммунизма, опиравшегося, после бесплодных усилий, на всемогущей «земле», с которой никак не мог справиться дерзкий диктатор.
Сталина следует убрать…
Революция должна продолжаться, чтобы заражать Европу, в которой под влиянием коммунизма усиливался капитализм, а Россия гибнет… гибнет!.. Ах, Азия…
Азия, быть может, взорвется, как могучий вулкан, а Россия направит потоки огненной лавы на Запад, на проклятый Запад, неприступный за стенами буржуазии и ничем не ограниченного творческого интеллекта.
На помощь! Голова, голова трещит и пылает!
Он садится и пишет.
Он обвиняет Сталина, советует, как его можно ослабить, парализовать, убрать… Революционную Россию должен повести за собой Троцкий. Он уступчивый, не упрямый; он склонен к серьезным компромиссам, но зато — обладает выдающимися способностями, впрочем, у него нет выхода.
Чужой для России, проклятый собственным народом, возненавиденный за рубежом, перед ним есть только один путь — революция, постоянная, никогда не угасающая, щадящая «землю» революция.
Ленин пишет, с трудом водя парализованной правой и направляемой левой рукой.
Он пишет завещание…
Кому?
Ему не известно…
Ведь у него нет никого, с кем тяжело и больно расставаться?
Он за всю жизнь не полюбил ни единого существа.
Всю мощь своего разума и воли, весь уничтожающий без остатка жар сердца, он отдал России, темной, угнетенной, звенящей кандалами, непрерывно стонущей, как бурлаки на Волге:
— О-ей! О-ей!
К ней обращает он эти последние, выводимые слабеющей рукой слова, к ней! Пускай их услышит партия, удерживающая в своих руках штурвал жизни… последняя мысль останется на бумаге, как сотни, тысячи других, которые были подобны искрам в хвосте кометы; как пурпур зари… как тяжелые, разрушительные удары молота…
Он закончил и страшно уставший зовет секретаршу, но тут же его снова охватывают пылающие, полные разъедающей тревоги мысли.
Он не спокоен за судьбу своего дела!.. Троцкий, Рыков, Чичерин, Сталин?.. Нет, это не прогоняет тревогу и беспокойство! Троцкий, Зиновьев, Каменев, Стеклов, а вместе с ними все революционные евреи… Ха! Ха! Он хорошо придумал, что к разрушению России и обветшалого мира привлек этот народ, лишенный родины, родного языка, пронизанный традицией борьбы за выживание и жаждой мести… Все больше евреев, осмелевших, глядя на Троцкого и Зиновьева, пополняет ряды… все больше! Это хорошо! Они вынуждены будут поддерживать, углублять революцию, иначе Россия напьется еврейской крови по самое горло… Теперь у них нет выбор