а и выхода… Они вынуждены жить и действовать в революционном море, раскачать, заминировать, перевернуть весь мир… О, как же болит голова!
Он зовет снова, кривя бледные, дрожащие губы.
Он не слышит собственного голоса…
Хочет крикнуть, но не может…
Как же страшно болит и пылает голова!
Наступил второй, еще более страшный приступ паралича и потеря речи.
Ленина перевезли в поместье в подмосковных Горках.
В Кремле, даже больной, не могущий сказать ни слова, он представлял для Сталина и Троцкого препятствие, потому что читал газеты, слушал отчеты своей секретарши Фотиевой и Надежды Константиновны, вызывал комиссаров, тряс над головой здоровой рукой и беспорядочно бормотал, слюнявя себе бороду.
В Горках он находился на расстоянии от сражавшихся противников.
Оба могли безнаказанно пользоваться очарованием догорающего фетиша, именем которого назвали Петроград.
Ленин понимал, что умирает. Он понимал, что остался один. Поток истории обогнул его и тек своим руслом.
Он стал лозунгом, открытой и пока еще живой книгой нового пророчества, нового евангелия призывающего к бунту рабов.
Под этим евангелием он уже написал страшное слово: «Конец».
Благодарные последователи назовут северную столицу его именем — Ленинград.
— Смерть…
Он не хотел исчезать из этого мира, над которым начертил широкую, кровавую дугу, словно неизвестная, зловещая комета.
Неисчерпаемая мощь таилась еще в мозгу и сердце Владимира Ленина.
Он начал ходить, учиться писать левой рукой, специалисты-врачи проводили с ним упражнения, облегчавшие возвращение речи.
Его навещали комиссары, он слушал их и все понимал.
Только не мог ответить, отчаянно размахивал рукой и глухо рычал.
Выезжая на прогулку, он смотрел на искрящиеся снежные сугробы, на белые, голые и грустные березы.
В нем просыпались воспоминания.
— Ах, да! Белое тело обнаженной Доры… А потом — кровавые слезы… две красные, горячие струи.
— Апанасевич, убей Дзержинского! — бормочет он.
Надежда Константиновна, слыша хрип, наклоняется к нему и спрашивает:
— Ты не чувствуешь холода?
Голова пылает, в куполообразном черепе мечутся мысли, каждая из них, как острая щепка, ранит, царапает, окровавленный мозг.
— На помощь! — кричит он, непонятно рыча, а из искривленных губ вытекает струя пены.
Вернувшись домой, он лег в постель.
Его давно мучила бессонница…
— Как Дзержинского… — думал Ленин с отчаянием.
Он целыми днями и ночами смотрел в потолок.
Белая плоскость расширялась, разливалась, убегала в безбрежную даль…
— Это уже не потолок! — думает Ленин. — Что же тогда передо мной?..
Он всматривается всем усилием воли, щуря левый глаз…
— Ах! Это Россия… Но какая бледная, без капли крови в истощенном теле… Вся в ранах… Нет! Это могилы… бесконечные могилы… безымянные, без крестов…
Вдруг огромное бледное тело начало двигаться.
Оно стало похоже на вздутый живот дохлой лошади, той, которая лежала когда-то в лесу за заборами Кукушкина над Волгой.
Он растет, набухает и — громко лопается…
Изнутри корпуса вываливаются страшные, посиневшие, разбухшие, с отслаивающейся кожей, трупы…
Елена Ремизова… Золотоволосая Елена… Селянинов… Виссарион Чернявин… Дора… Мина Фрумкин… Володимиров… Петенька…
За ними выходят Троцкий, Дзержинский, Федоренко, Халайнен и веселый, потирающий руки маленький профессор с бутылкой, полной парализующих бактерий…
Они остановились и хором, громко, пронзительно и со скрипом прокричали:
— Да здравствует революция! Да здравствует диктатура пролетариата! Да здравствует наш вождь — Владимир Ленин! Урр-ра-а-а!
Кто-то лучезарный встал между ним и товарищами.
Золотистые волосы, опадающие на плечи, блестят в лучах солнца, светлая борода ниспадает на белое одеяние, поднятая рука указывает на небо. Строго звучит тихий голос:
— Взаправду говорю вам, что учиненное во имя любви будет взвешено, осуждено и прощено на весах не нашей справедливости!
Ленин собирает силы, опирается на локоть и бормочет:
— Во имя любви, Хри…
Глаза лучезарной фигуры извергают молнию, которая ослепляет и поражает.
Ленин падает и хрипит, уже ничего не видя, не слыша, чувствуя только, что скатывается все быстрее и стремительнее; его окружает мрак и поглощает остатки мыслей, отголоски чувств…
Час спустя над Кремлем, рядом с красным знаменем, развевалось черное… — символ смерти.
Кровавая, огненная дуга погасла, а смертоносная глыба неизвестной кометы утонула в темной, бездонной, безбрежной бездне.
Глава XXXVI
На Красной площади напротив храма Василия Блаженного, утыканного круглыми куполами, поблескивающего разноцветной эмалью стен, сочетающего в себе византийскую пышность и варварскую самоуверенность, возник другой.
Деревянный, одноцветный, геометрически примитивный, темный, почти черный. Четко очерченные плоскости, тяжелые, монотонные, без полета творческого воображения, глыбы.
Так тысячи лет назад строили стонущие рабы в Ниневии и Вавилоне, так воздвигали святыню Соломона и дворцы властителей Египта. Тяжело и зловеще, так как среди воздвигаемых стен располагались ужасные божества с Тигра, Евфрата, из земли Ханаана и Кет или равные суровым богам короли четырех сторон света, потомки Ассура, Бела, Ра — уничтожающего солнца.
На фронтоне виднеется только одно слово — «Ленин».
Здесь положили забальзамированные останки диктатора пролетариата.
Ленин покоится в стеклянном гробу, в военной рубашке, со звездой ордена Красного знамени на груди.
Желтая, пергаментная кожа еще больше подчеркивает монгольские черты лица; зажатая правая рука, неуступчивая и всегда готовая нанести удар, не обмякла перед обличьем смерти и осталась подобной молоту кузнеца-разрушителя.
Могло показаться, что из сердца Азии гробницу грозного Тамерлана перенесли сюда, в Москву, в которой столетиями царствовали потомки монгола Чингисхана, наполовину татарские московские князья, и наконец в XX столетии — наполовину монгол, возвращавшийся мыслью в безмерные азиатские степи, дикие горные ущелья с гнездившимися в них ордами, которым знакомо было только разрушение.
Длинная, от берега реки, змейка людей тянулась к мавзолею Ленина.
Люди входят в темную пасть открытых, прямоугольных дверей, смотрят на стоящих неподвижно, словно статуи, часовых; идут в красноватом полумраке, сменяются, голова за головой, перед стеклянным гробом, подгоняемые строгими окриками:
— Не останавливаться! Проходить!
Солдаты, уличная толпа, приезжие крестьяне, делегаты из далеких провинций.
Тысячи глаз скользят по пергаментному лицу и сжатой в кулак ладони, высматривают что-то под крепко сомкнутыми веками вождя, оставляют невидимые следы своих мыслей в тени его глаз, на выпуклой лысой голове, в морщинах губ.
Молчаливый, сосредоточенный, встревоженный поток людей проплывает, движется подобно нескончаемому ряду муравьев, кочующих в поисках новых путей существования.
Другие охраняемые двумя солдатами прямоугольные двери, выбрасывают посетителей святыни нового пророка на Красную площадь, на которую смотрит в напряжении и неподвижности куполов красочное, удивительное творение Ивана Грозного.
Поток разбивается на мелкие ручейки, струйки и впитывается в коридоры улиц, еще серьезный, взволнованный, задумчивый.
Когда людей охватит вонь грязных улочек, когда им напомнит о себе выглядывающая отовсюду нищета, когда до них донесется со двора «чека» стрекот пулемета, убивающего крестьян и рабочих, исчезнет сосредоточенность, улетучится волнение, и задумчивость спрячется в тайниках души.
Крестьянка тянет за рукав мужа и шепчет ему:
— Люди говорят, что Ленин гниет и что врачи его починяют и красят!
Мужик долго смотрит на жену и сквозь зубы отвечает:
— Пускай гниет, из-за него вся Россия прогнила…
— Ох! — вздыхает женщина.
— Ни один царь не имел такой гробницы! — вскрикивает с гордостью проходящий мимо, одетый в черную рубаху, рабочий. — Похоронили мы Ильича с почетом! Он умер и не умер, потому что каждый может на него посмотреть. Лежит как живой… Кажется, просто уснул уставший!
Слушающий его другой рабочий кивает головой и отвечает тихим, грустным голосом:
— Плохо, что мавзолей построили из дерева… Может сгореть…
Поблизости от храма остановилась группа людей, только что посетившая мавзолей.
Они остановились и долго в молчании смотрели на очертания прямоугольного, темного здания и белеющую на нем надпись «Ленин».
— Умер Антихрист… — прошептала какая-то женщина, со страхом глядя на высокого, худого человека со смелыми, горящими глазами.
— Раз умер и даже, несмотря на врачебное искусство, забальзамированный, потихоньку гниет, — не был он Антихристом! — заметил сгорбленный старец и посмотрел на высокого, разглядывающего мавзолей человека.
Воцарилась тишина.
Наконец тот, на которого были устремлены взгляды окружавших его людей, отряхнулся от задумчивости и прошептал:
— Он бессознательно исполнил волю Извечного… Был он бичом Божьим, которым справедливый Судья хлещет живущее во грехе человечество. Не проклинайте, не ругайте его, братья! Исполнил он кару, брошенную на нас с Неба, и заставил опомниться!
— Достойный епископ, отец Никодим!.. — воскликнул кто-то из окружающих.
— Воистину говорю вам, что этот человек совершил великое дело! — ответил епископ воодушевленным голосом. — Он убил в нас рабский дух, разбудил совесть возомнивших и богатых, оживил в душе настоящую веру, отогнал от нас страх перед мученичеством и смертью, вывел на распутья, на бездорожье, чтобы поняли мы, что свобода и счастье на земле добывается только силой духа, а награда — перед троном Всевышнего. Господь руководил его кровавой рукой и безумными мыслями!