еризовал одним словом — любовь.
Интересующихся подробностями отсылаю к «Августу четырнадцатого», главе 22, «Октябрю шестнадцатого», главам с 38-й по 50-ю и «Марту семнадцатого», которые составили книгу «Ленин в Цюрихе», вышедшую в Париже, где описываются отношения Ленина и Арманд. Процитирую слова писателя:
«Инесса была единственным человеком на земле, от кого он чувствовал, признавал свою зависимость».
Синоним этой зависимости — истинная любовь. Документальное свидетельство романа, прерванного Владимиром Ильичом, «наступившим на горло собственной песне», служит письмо Инессы Теодоровны, посланное из Парижа в Краков. Отрывок из него хочу процитировать:
«Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь! Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, какое большое место ты еще здесь, в Париже, занимал в моей жизни, что почти вся деятельность была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью, и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты „провел“ расставание. Нет, я думаю, что ты это сделал не ради себя…
Крепко тебя целую.
Твоя Инесса».
Что сказать по этому поводу? Такой любви можно позавидовать.
…Инесса сняла дом в пригороде Парижа — Лонжюмо, там весной 1911 года поселились приехавшие из России рабочие-партийцы, чтобы учиться марксизму в особой школе, ставшей прообразом будущих ВПШ — высших партийных школ. Ленин, Зиновьев, Каменев, Луначарский и другие идеологи читали лекции.
Слушателям школы посвятил поэму «Домик в Лонжюмо» Андрей Вознесенский, тот самый, что в молодости в порыве любви к Ильичу обратился к советскому правительству с призывом убрать его светлый образ с бумажных денег, которые граждане мусолили грязными пальцами.
Французам прибывшие слушатели школы представлялись в целях конспирации как сельские учителя. В Париже принимались разные меры, чтобы, по словам Крупской, «несколько законспирировать их пребывание». Однако все это оказались бесполезными хлопотами, потому что три слушателя из разных городов — Малиновский, Искрянистов и Романов — служили агентами охранки.
Два других ученика — Бреслав и Манцев — через несколько лет прославились как руководители московской ЧК.
Вместе со слушателями Ильич ходил по вечерам в поле, играл в городки. В стихах ленинский удар описывается так:
Раз! — по тюрьмам, по двуглавым —
Ого-го! Революция играла озорно и широко!
Этот удар по тюрьмам обернулся тем, что рядом со старыми, екатерининских и николаевских времен тюремными замками, централами появились новые. Целые улицы в крупных городах (в Москве — Большая Лубянка, прилегающие к ней площадь и переулки) заняли тайные службы государственной безопасности с «внутренней тюрьмой», спрятавшейся во дворе за многоэтажными корпусами.
Ученики школы Лонжюмо претворили на практике идеи, почерпнутые на лекциях Ильича и его единомышленников — Каменева, Зиновьева, Рязанова. Три последних лектора сами угодили в застенки своих учеников.
Раз! — врезалась бита белая,
Как авроровский фугас —
Так что вдребезги империи,
Церкви, будущие Берии — Раз!
Насчет церквей верно подметил внук владимирского священника: монастыри, чудные храмы, тысячи церквей — вдребезги. Насчет товарища Берии скажу, не будь товарища Бреслава, товарища Манцева — не появился бы Лаврентий Павлович.
Живя в Париже, Ильич, как всегда, подолгу летом отдыхал в деревне, на Капри, на берегу Бискайского залива, ездил в Брюссель, Цюрих, города Германии.
В Стокгольме две недели жил с матерью, то оказалась их последняя встреча…
Все эти и многие другие события падают на долгий парижский период эмиграции, когда Ленин обитал на улицах Бонье и Мари Роз.
В этой кухоньке скромны тумбочки.
И как крылышки у стрекоз,
Брезжит воздух над узкой улочкой
Мари Роз.
Это еще одна благостная цитата из поэмы «Домик в Лонжюмо», где Ильич предстает человеком «из породы распиливающих, обнажающих суть вещей», «мыслящим ракетно», «поэтично кроившим Вселенную», «простым, как материя, как материя, сложным» и так далее. А заканчивается панегирик (где Вознесенский, кажется, превзошел самого зачинателя жанра, возвеличивающего вождей, Маяковского) словами: «На все вопросы отвечает Ленин».
Нет, не на все. Мне так и неясно, за что поминал лихом Ильич славный город.
Ведь этот «мыслящий ракетно» прагматик, рационалист, хороший семьянин, не бросивший верную Надежду Константиновну, что бы ни говорил о Париже, а заразился его атмосферой и влюбился на всю жизнь во француженку…
Как все, ходил вечерами в кафе, театры, любил слушать шансонье Монтегюса…
Как можно не любить, проклинать Париж? Да, это загадка ленинизма.
На партийной «диете»
В самый длинный день, 22 июня 1912 года, Ленин стал жителем Кракова, значительно приблизившись, таким образом, к России, где начала выходить легально газета «Правда». То была первая ежедневная большевистская газета, которая представлялась читателям рабочей. Вождь партии, чтобы ею руководить, перебрался не только из одного города в другой, но и из одной страны в другую. Пришлось из Франции переехать в Австро-Венгрию, в составе которой тогда находилась часть разделенной великими державами Польши с Краковом.
Для получения права на жительство следовало ответить полиции на ряд вопросов, в том числе на тот, который интересовался средствами к существованию. На него Владимир Ильич ответил так: «Состою корреспондентом русской демократической газеты „Правда“, издаваемой в Петербурге, и русской газеты, издаваемой в Париже под названием „Социал-демократ“, что и является средством моего существования».
Это, конечно, не вся правда. Ни «Социал-демократ», ни «Правда» не смогли бы достойно содержать своего автора. У него имелись другие финансовые источники. Любимые велосипеды покупались на деньги из известного нам «Ульяновского фонда» — это подарки матери Марии Александровны, продолжавшей подпитывать деньгами великовозрастного сына.
Деньги от родных, гонорары за сочинения, выходившие в России, переводились в Париж через знаменитый банк «Лионский кредит» на текущий счет № 6420 на имя господина Ульянова. На этом счету значились переведенные из России морозовские капиталы, унаследованные по завещанию Николая Шмита, внука Викулы Морозова.
За квартиру на улице Мари-Роз платили в год 700 франков.
Жалованье вождям называлось на партийном жаргоне для конспирации «диетой». Размер ее в отчетах о финансовых расходах не указывался, считался… партийной тайной. Но из сведений Льва Каменева, сообщенных им биографу Ленина Н. Валентинову, известно, что его «диета» в Париже, когда он состоял членом ЦК партии, составляла 300 франков в месяц. Из этого можно заключить, что Ленин, как член ЦК, получал столько же. Надо полагать, Надежда Константиновна секретарские обязанности выполняла не на общественных началах. Это позволяло Ульяновым не только снимать хорошую квартиру с центральным отоплением, но и постоянно, каждый год на несколько месяцев выезжать на отдых в горы, к морю, на природу, путешествовать по Европе, принимать родных.
А также оплачивать прислугу. Помните, как Марк Елизаров, глядя на неумелые действия на кухне жены и сестры Ильича, рекомендовал нанять французскую «машу». Рекомендация была принята, и некая женщина из Эльзаса занималась домашним хозяйством, варила и убирала.
Итак, пришел конец парижскому периоду жизни…
Квартиру на Мари-Роз Ульяновы передали эмигранту, поляку, краковскому регенту, снявшему ее вместе с мебелью. Регент приставал к господину Ульянову как к парижскому аборигену с хозяйственными вопросами, нтересовался ценами на гусятину, телятину. На эти вопросы вождь ничего ему ответить не мог. Ничего путного не ответила и жена господина Ульянова, поскольку, по ее словам, «в Париже ни того, ни другого мы не ели, а ценой конины и салата регент не интересовался».
Из этого высказывания у читателей «Воспоминаний о Ленине» возникает мысль, что супруги Ульяновы, живя на скудное партийное жалованье, экономили на еде, ели, бедняги, салаты и конину… Тот, кто бывал в Париже, заметил непременно, что над входом в мясные лавки красуется позолоченная лошадиная голова — знак того, что здесь парижанин может купить конину. Она считается деликатесом.
Забыв о своем замечании насчет конины, Надежда Константиновна в следующей главе, где речь идет о жизни в Кракове, описывает поразивший ее эпизод, приключившийся в мясной лавке. «Я попробовала, было, по парижскому обычаю, спросить в мясной лавке мясо без костей. Мясник воззрился на меня и заявил: „Господь Бог корову сотворил с костями, так разве могу я продавать мясо без костей?“»
Как видим, кроме конины был еще обычай покупать в Париже мясо без костей, овощи свежие, фрукты. («По сей день нет в моем универсаме такой возможности, какая была и есть в Париже: купить говядины, баранины без костей. Ну а телятину и увидеть-то невозможно, не то чтобы купить. В этом заслуга господина Ульянова, который в 1917 году покончил со всеми российскими магазинами, где такая возможность была, как и в парижских». Эти слова я писал в советской Москве, обозленный вечной нехваткой самых необходимых продуктов и вещей.)
Многие годы жизни Ленин провел за границей, обитая в самых известных городах Европы, — был жителем Мюнхена, Лондона, Женевы, Парижа, Кракова… Какие красивые города, какие театры, замечательные музеи, концертные залы есть в них, какая бурная общественно-политическая жизнь кипела в этих центрах культуры в начале XX века, когда эмигрант Владимир Ульянов получал там право на жительство!.. Как все это отражалось на его судьбе? Что ценного почерпнул в сокровищнице европейской культуры, узнал о государственном устройстве демократических стран Европы? Что нравилось и не принималось ему, будущему главе государства самой большой страны мира?