За голову Ленина правительство обещало награду. «Владимир Ильич и Григорий Евсеевич были оценены в 20 000 рублей, — писал Емельянов в 1924 году. — Сумма громадная в то время, хотя они и ошиблись в расценке: вожди рабочего класса были слишком дешево оценены, теперь, конечно, они знают настоящую им цену», — писал простодушно рабочий Емельянов в 1924 году.
И ошибся. Через несколько лет товарищ Григорий, к тому времени вождь Коммунистического Интернационала, резко упал в цене: лишился всех постов. Еще через несколько лет его жизнь не стоила ломаного гроша, переоцененная товарищем Кобой, отдавшего буйную голову Григория Евсеевича в руки палачей Лубянки.
С чердака перебрались на сенокос, находившийся за озером Разлив. Вот тогда пришлось садиться в лодку, плыть четыре версты, потом идти пешком полторы версты. На сенокос забредали редкие охотники, да захаживал лесничий. Появился сеновал, игравший для Ленина и Зиновьева роль жилища. Время было жаркое, летнее, даже в окрестностях прохладного Петербурга жить можно было на природе. По словам Емельянова, Ленин все писал статью за статьей, занимаясь в своем излюбленном месте, за большим ивовым кустом.
Григорий Евсеевич успел сочинить мемуары, поэтому мы знаем детально, как прошли несколько недель жизни в шалаше, ставшем неплохим отдыхом, где время проходило в чтении газет, сочинении статей, долгих разговорах, встречах с соратниками, составлении резолюций заседавшего впервые без вождя VI съезда партии, «взявшего курс на вооруженное восстание».
За большим ивовым кустом завершил Ильич свое творение, вошедшее в сокровищницу ленинизма под названием «Государство и революция». Живший в шалаше Ленин чувствовал, что вот-вот переберется отсюда в правительственную резиденцию, станет премьер-министром громадной страны, о чем ему не раз говорили, что он не опровергал. Понимал, что будет не только руководить государством, как все премьеры, но начнет строить «государство нового типа», поэтому спешил составить цельную картину такого не существовавшего на земле устройства. Он, цитируя Маркса и Энгельса, казалось бы, развивал их учение, относящееся к науке. На самом деле сочинял утопию, отличающуюся от всех остальных тем, что она предельно конкретна, и тем, что автору утопии представилось впервые в мире на деле претворить ее в жизнь на земле самого большого в мире государства. Вместо парламента учреждался высший законодательный орган, где парламентарии не только принимают законы, но и сами их исполняют, к тому же сами себя контролируют, «сами проверяют то, что получается в жизни».
Самому автору написанное нравилось настолько, что он даже читал вслух сочинение единственному слушателю — Зиновьеву, а когда приходил Емельянов, приносил провизию, то и ему, бывало, давали послушать пророчества. При этом читал вслух Григорий Евсеевич.
Другой рабочий, Александр Шотман, служивший связным, не утратив чувства реальности, не верил в свои способности управлять государством, не верил, сидя у костра, в светлое будущее, позволял тогда даже спорить с вождем, поскольку некоторые его рассуждения казались ему фантастичными. «Особенно помню, почему-то меня смущало его предложение аннулировать денежные знаки — как царские, так и керенские», — пишет этот рабочий. «Откуда же мы возьмем сразу такую уйму денег, чтобы заменить существующие?» — пытался загнать в угол вождя товарищ Шотман. «А мы пустим в ход все ротационные машины и напечатаем в несколько дней такое количество, какое потребуется», — отвечал, не задумываясь, Владимир Ильич.
И ведь слово свое сдержал, напечатал, да столько, что любой нищий стал миллионером, расплачиваться пришлось каждому на базаре (магазины позакрывались) «лимонами», то есть миллионами… Но это случилось позднее… А тогда, летом 1917 года, происходила идиллия. «Вот кончен день. Ложимся в узеньком шалашике. Прохладно, накрываемся стареньким одеялом… Иногда подолгу не спишь. В абсолютной тишине слышно биение сердца Ильича. Спим, тесно прижавшись друг к другу…»
Не помогло это соседство Григорию Евсеевичу десять лет спустя, когда он попал в жернова системы, которую сам с дорогим другом сконструировал, начав строить жизнь по «Государству и революции». Как все казалось научно, продуманно. «Первая фаза строительства коммунистического общества», «Вторая фаза коммунистического общества», отмирание государства…
Когда похолодало, явился к шалашу фотограф и сделал снимки вождей для фальшивых удостоверений. Привез не только фотоаппарат, но и парики. Как бы предвидя такой оборот дела, Временное правительство запретило парикмахерским прокат и продажу париков кому бы то ни было без предъявления удостоверения личности. По ходатайству театрального кружка все тот же верный Шотман сумел купить на Бассейновой улице два парика… Ильич без бороды и усов, в парике стал похож на финна. Получил удостоверение на имя сестрорецкого рабочего Константина Петровича Иванова…
От шалаша начался долгий запутанный путь. Проблуждав, потеряв дорогу, явились ночью на неизвестную станцию за пятнадцать минут до прихода поезда. На перроне остались двое — Емельянов и Шотман. Ильич с Зиновьевым и третьим сопровождающим, финном Рахья, спрятались в темноте под откосом. Молоденький вежливый юнкер полюбопытствовал было, не дачник ли прилично одетый Шотман, а плохо одетого Емельянова увел для выяснения личности за собой… Вождей юнкер в ночи не заметил. И знаменитая собака Треф, брошенная на поиск Ильича, не взяла его простывший след.
И вот уже Константин Петрович на станции Удельная, на новой квартире. Отсюда предстоял самый сложный путь — через границу. Большевики проявили находчивость. Сел загримированный Константин Петрович не в вагоны, как все пассажиры, а поднялся по ступенькам в кабину паровоза, где его ждали машинист Ялава и его помощник. Ему представили Константина Петровича как журналиста, интересующегося условиями труда машинистов. Тот поверил.
Так оказался Ильич в Териоках. Затем — в деревне Ялкава, где к нему заявился профессиональный артист Куусела с… гримом. «Мы приготовили Ленину маску, — писал артист позднее, — и она так удалась, что Ленин смеялся до упаду своему новому облику». В этом загадочном облике Ильич проследовал по железной дороге от Териоков до станции Лахти… Артист не только наложил маску, но и приклеил бороду. Ночью в поезде борода отклеилась, краска расползлась по лицу и подбородку… Пришлось снимать «растительность» и краску без вазелина, теплой воды, но и с этой задачей артист справился…
Из Лахти доставили Ильича в Гельсингфорс, жить пришлось полторы недели у местного полицмейстера, обязанности которого исполнял по заданию партии социал-демократ Ровио. Перед тем как вернуться в бурлящий Питер, где в открытую шла подготовка к вооруженному восстанию, Ильич затребовал новый парик. Пришлось обратиться к парикмахеру, оказавшемуся бывшим работником Мариинского театра. Ему в Питере часто приходилось омолаживать клиентов, людей богатых. Ленин, к его удивлению, затребовал такой парик, чтобы выглядеть старше.
— Что вы? Вы еще такой молодой, — начал было убеждать парикмахер странного клиента.
— Да вам-то не все ли равно, какой парик я ношу, — успокоил его Ильич. И ушел с седым париком.
«Потом я достал через своих товарищей краску для бровей и финский паспорт и предоставил все это Владимиру Ильичу, пожелав ему счастливого пути…» Это строчки из мемуаров Ровио (Густав Ровио, полицмейстер Гельсингфорса, ныне Хельсинки, столицы Финляндии, эмигрировавший в страну «победившего социализма», разделил участь других помощников Ильича. По биографической справке, приложенной к его воспоминаниям о Ленине: «В 1938 году необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно»).
Никем не узнанный Ильич прибыл в Выборг. Тут, пожив некоторое время, еще раз (в который!) начал гримироваться. «Смастерил парик, сделавший нашего Ильича неузнаваемым финским пастором», — это свидетельство мастера, исполнившего парик. Таким вот пастором и приехал к пастве в Питер, где о нем уже не так часто вспоминали в печати. Зажил на чужой квартире. Никто, кроме Крупской, Марии Ильиничны и телохранителя, к нему не ходил.
Сам уходил, куда хотел, в парике. Так, ушел на квартиру меньшевика Суханова, на заседание ЦК, где двенадцать членов ЦК решали, начать ли вооруженное восстание или нет. Десять — за. Двое — против. Таким раскладом вынесен был смертный приговор Российской республике. В учебниках истории СССР об этом писали. Но замалчивали, что это заседание ЦК не имело кворума, в нем принимали участие всего 12 человек из 29. Меньше половины членов ЦК. На том историческом заседании среди ближайших учеников и соратников, а было их всех вместе двенадцать, как за столом тайной вечери Христа, среди самых доверенных лиц сидел Ленин за столом собрания… в парике. «Этот паричок не был чудом парикмахерского искусства и иногда в самые неподходящие моменты сползал с головы», — пишет Григорий Сокольников, тот, кто среди десяти голосовал «за». (И его Сталин расстрелял…)
Последний раз Ленин воспользовался париком, гримом в ночь с 24 на 25 октября. Тогда ему помогал не парикмахер, артист, а телохранитель и посыльный в одном лице Э. Рахья, из финских рабочих, ставший профессиональным революционером. «Для безопасности решили все-таки замаскироваться. Поскольку имелась возможность, переменили на нем одежду, — пишет Рахья, — перевязали щеку достаточно грязной тряпкой, на голову нацепили завалящуюся кепку». Грязную-то тряпку зачем? Неужели чистая не сгодилась бы?
И с двумя поддельными пропусками пошли в Смольный. Нарвались на патруль. Рахья предъявил документы, а Ленин, не останавливаясь, устремился вперед. За ним никто не погнался, да и Рахья отпустили, в темноте не разобравшись, что пропуска «грубо подделаны», резинкой стерты подлинные фамилии, вместо в них вписаны фамилии несуществующих членов Петроградского Совета, да так, что чернила расплылись. Но кто ночью мог увидеть эти пятна, эту подделку? Никто.
В Смольном Ильич, не снимая парик, устремился в комнату № 71, где заседал Военно-революционный комитет. Сюда мог войти каждый, кто хотел. Меньшевик Дан сразу узнал Ленина. Известный нам Владимир Бонч-Бруевич, хозяйничавший в Смольном на правах коменданта, поставил охрану у дверей… В ночь с 24 на 25-е Ильич заночевал в Смольном на полу какой-то комнаты. На этот раз с ним рядом оказался не Григорий Зиновьев, а Лев Троцкий, глава Пет