роградского Совета, чей Военно-революционный комитет брал власть.
Больше парик Ленину при жизни не понадобился. С того дня его образ творили Бонч-Бруевич, сотни, тысячи других мемуаристов, публицистов, писателей, скульпторов, художников. Они создавали образ гения, великого вождя трудящихся.
…Последний раз гримом на лице Ильича занимались, когда его клали в гроб. Там он по сей день.
Первый миф Октября
С чего начать рассказывать о том, что сделал Владимир Ильич Ульянов-Ленин, взяв власть в свои руки? Начну с упомянутого эпизода, произошедшего на квартире меньшевика Николая Суханова, где состоялось конспиративное заседаний ЦК партии большевиков, на котором большинством голосов было принято решение — вооруженным путем свергнуть Временное правительство и захватить управление Россией. (Хозяина квартиры расстреляли, помытарив в застенке в 1940 году. — Л.К.) «Голосуем. Две руки против. Остальные — за», — это пишет Александра Коллонтай, тогда сорокапятилетняя дама, член ЦК, будущий посол Советского Союза в Швеции, одна из немногих бойцов «ленинской гвардии», умершая своей смертью в глубокой старости. Продолжу отрывок из ее мемуаров: «Заседание закрыто. Ночь на исходе. Напряжение сразу падает. Ощущается голод. Несут горячий самовар, набрасываются на сыр и колбасу… Еще спорят, но уже среди шуток и дружеского подтрунивания двоих из оппозиции».
Да, тогда над оппозицией, а то были Лев Каменев и Григорий Зиновьев, будущие губернаторы «красной Москвы» и «красного Питера» и будущие смертники Лубянки, еще дружески подтрунивали, шутили. Но не на это хочу обратить особое внимание. А на колбасу и сыр, поданные с чаем и сахаром, в качестве бутербродов. Значит, и хлеб еще наличествовал в «квартирке литератора», где нашлось место для собрания двенадцати членов ЦК. Нашлось для них чем позавтракать.
Все мы знаем из истории, кто ее учил, конечно, что через пару лет после этого заседания ЦК партии большевиков, по словам Коллонтай, «перевернувшего судьбы мира», народный комиссар продовольствия упал в голодном обмороке на глазах у коллег во время заседания правительства. В обморок падали многие люди от недоедания, голода и умирали от него. Но тогда, в октябре 1917 года, жизнь хотя и становилась день ото дня труднее, продуктов не хватало, многие бедствовали, тем не менее магазины торговали и колбасой, и сыром, и другими продуктами, вскоре перешедшими в разряд воспоминаний. В реальной жизни их не стало.
Приведу на эту же тему другой эпизод из московской жизни, зафиксированный писателем Константином Паустовским, на глазах которого шел бой у Никитских ворот, в дни захвата власти большевиками в Москве. На первом этаже дома, где будущий писатель снимал комнату, располагался продовольственный магазин, брошенный в дни боев хозяином.
«До сих пор помню этот магазин», — писал Паустовский спустя много лет после Октября 1917 года в «Повести о жизни».
Прежде чем продолжить цитирование, скажу, что жильцы дома, съев запасы продуктов, на пятый день сбили топором замок и стали по очереди по ночам бегать в магазин, где «набирали сколько могли колбас, консервов и сыра». Есть, конечно, объективные данные, статистические материалы о падении производства в России, о всеобщем кризисе народного хозяйства на четвертом году мировой войны, который привел к первой, Февральской, затем ко второй, Октябрьской, революции. Никто не спорит, революции — события объективные, происходят не по воле одного человека, в нашем случае В.И. Ленина. Но характер у них разный. Что красноречиво показывают воспоминания писателя. Спустя девять месяцев после начала Февральской революции, при наступившей в России свободе, гласности, демократии, начавшегося развала империи в столицах функционировали продовольственные магазины. И в них продавали сыр и колбасу. Итак, цитирую Константина Паустовского дальше:
«На проволоке висели обернутые в серебряную бумагу копченые колбасы. Красные круглые сыры на прилавке обильно политы хреном из разбитых пулями банок. На полу стояли едкие лужи из уксуса, смешанного с коньяком и ликером. В этих лужах плавали твердые, покрытые рыжеватым налетом маринованные белые грибы. Большая фаянсовая бочка из-под грибов была расколота вдребезги.
Я быстро сорвал несколько длинных колбас и навалил на руки, как дрова. Сверху я положил круглый, как колесо, швейцарский сыр и несколько банок с консервами».
По пути на второй этаж, где юношу ждали другие жильцы, пуля пробила одну из банок, и из нее вылилось томатное пюре.
Значит, у Никитских ворот в одном из многих московских магазинов наличествовали такие вот деликатесы — твердокопченые колбасы, швейцарский сыр, коньяк, ликеры и все такое прочее. Конечно, не всем они были доступны каждый день. Хозяин дома хранил на кухне мешок с черными сухарями. Значит, хлеба не хватало. Но никто из министров Временного правительства в голодный обморок не падал…
Когда бой закончился, юнкера и офицеры, старавшиеся пробиться с Арбата на Тверскую, сдались, тогда, как пишет Паустовский, заиграла победная музыка.
«С Тверской несся в холодной мгле ликующий кимвальный гром нескольких оркестров:
Никто не даст нам избавленья —
Ни бог, ни царь и ни герой.
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой».
Сомнительно, чтобы после кровавого боя, на месте, где летели пули и снаряды, откуда-то вдруг появился духовой оркестр и заиграл «Интернационал». Но писатель вправе сочинять то, что хочется. Все в Москве случилось без бравурной музыки, слишком много жертв она принесла ради советской власти, и в Питере картина складывалась трагично.
Вооружившиеся люди, бравшие Зимний, отстоявшие дом генерал-губернатора на Тверской от захвата его силами, верными Временному правительству, полагали, что идут они в последний бой и освобождаются от насилия и всех бед, в том числе от голода… Они поверили заверениям Ленина, высказанным им в многочисленных публикациях, предшествовавших Октябрю, что, взяв власть, большевики наведут в стране немедленно порядок, закончат тотчас войну, дадут крестьянам землю, а рабочим хлеб и все другие припасы, которых им не хватало, отнимут богатство у капиталистов и помещиков и распределят его между всеми нуждающимися, после чего наступит «мир — хижинам, война — дворцам». Но мира вместе с войной не бывает.
Итак, вернемся к нашему главному герою и посмотрим, что он делал в самые решающие дни своей жизни в Смольном, придя туда в гриме и парике, с документами на имя рабочего. Без разрешения ЦК, вопреки ему, уйдя с подпольной квартиры, явился часов в 9 вечера, по новому стилю 6 ноября, то есть 24 октября по старому стилю, когда еще не было ясно, чья возьмет. Но маховик восстания был запущен рукой ставшего к тому времени большевиком Льва Троцкого, председателя Петроградского Совета.
Пришел Ильич в комнату под № 71, где находился Военно-революционный комитет Петроградского Совета, орган, который брал власть, захватывая своими войсками Зимний. «Владимир Ильич был еще в парике, не все его сразу узнали», — пишет В. Бонч-Бруевич, распоряжавшийся в Смольном, комендант района «Смольный — Таврический дворец», будущий управляющий делами советского правительства.
У него под рукой насчитывалось «более пятисот красногвардейцев — своих, проверенных рабочих. В черных кожаных куртках, вооруженные с ног до головы…» Хотелось бы знать, где раздобыл комендант пятьсот кожаных черных курток? Купил?
Из этих пятисот гвардейцев Бонч-Бруевич решил отобрать 75 «особо надежных красногвардейцев, готовых выполнить приказ хотя бы ценой жизни». Это ему без особого труда удается сделать. Вооруженные охранники сосредоточились все в той же большой комнате № 71, после чего у ее дверей выставили караул. В смежной комнате, номер которой нам не называется, находился в парике вождь мирового пролетариата.
«Какие молодцы! Приятно смотреть», — радостно сказал Владимир Ильич.
Естественно, что раз караул, то необходимы пропуска. Их заготовил предусмотрительный комендант, подписал, заверил печатью Военно-революционного комитета, завел регистрационную тетрадь. «Пропуск № 1 я выдал Владимиру Ильичу», — пишет в воспоминаниях бывший управделами. И это еще не все. Образец пропуска передал он начальнику отряда и при этом обратил его особое внимание на еле заметную точку под подписью. «По ней-то и надо проверять пропуска», — приказал склонный к разведывательной работе управделами, кроме канцелярии правительства заложивший краеугольный камень в фундамент и будущего ЧК. О чем — впереди.
Еще, стало быть, до захвата власти большевики обзавелись собственной охраной, пропусками и прочими атрибутами государственности и порядка. Бонч-Бруевич приказал охранникам, если понадобится, стрелять, лечь всем, но не пропустить никого в ту комнату, где расположился владелец пропуска № 1. «Все содержать в тайне», — обращаясь ко всем, сказал в заключение этого эпизода комендант. Установили тут же связь с оставшимися на первом этаже красногвардейцами. А Бонч-Бруевичу пришлось подписывать пропуска с другими номерами, потому что Якова Свердлова новоявленные охранники уже не пускали в комнату № 71, игравшую роль политического штаба восставших. То ли не сразу установили охрану, то ли не очень она блюла свои обязанности, но к дверям заспешили многие люди, в том числе иностранные журналисты, охотившиеся за информацией в Смольном. Проник непрошеный очень даже известный меньшевик, член исполкома Петроградского Совета Федор Дан, даже увидел вождя в парике и узнал его. «Узнает? Предаст, — промелькнуло у меня в голове», — делится с нами все новыми ценными деталями автор тех же воспоминаний, нагнетая в них атмосферу таинственности, подозрительности, романтики и максимализма.
Никто из меньшевиков, в том числе Дан, не собирался, конечно, никого предавать. Эпизод с участием известного меньшевика попал в мемуары и Льва Троцкого в главе под названием «Переворот». Это название говорит о том, что его главные действующие лица рассматривали поначалу события 24–25 октября как государственный переворот и захват власти, но отнюдь на как «великую революцию», как стали величать переворот позднее, когда за ним последовало множество других, более кровавых событий. Итак, дадим слово Троцкому.