«Я уже рассказывал однажды, — пишет он, — как Дан, идя, должно быть, на фракционное заседание меньшевиков II съезда Советов, узнал законспирированного Ленина, с которым мы сидели за небольшим столиком в какой-то проходной комнате. На этот сюжет написана даже картина, совершенно, впрочем, насколько могу судить по снимкам, не похожая на то, что было в действительности. Такова, впрочем, уж судьба исторической живописи, да и не только ее одной. Не помню, по какому поводу, но значительно позднее я сказал Владимиру Ильичу:
— Надо бы записать, а то потом переврут.
Он с шутливой безнадежностью махнул рукой:
— Все равно будут врать без конца».
Что верно, то верно. По-видимому, кое-что придумал и Бонч-Бруевич, много написавший о Ленине: вряд ли бы мог Дан увидеть его сидящего к тому же в обществе Троцкого, если бы охрана была задействована уже тогда, как пишет он. Но это, конечно, не главное, что «наврал» В. Бонч-Бруевич.
Главное происходило за стенами Смольного. «Человек с ружьем», а их на четвертом году войны много скопилось в Петрограде, поверил большевикам, что они быстро решат все трудности, и пошел брать для них власть. Как было не поверить простому человеку, когда перед ним на митинге выступает председатель Питерского Совета, гипнотизирующий своими глазами и такими вот словами:
«Советская власть уничтожит окопную страду. Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху. Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату… У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему», — так описывает в «Записках о революции» Николай Суханов один из митингов, где выступал Лев Троцкий. Ему казалось, что после слов оратора толпа запоет революционный гимн. А когда на голосование была поставлена резолюция: «Кто за то, чтобы за рабоче-крестьянское дело стоять до последней капли крови?» — все дружно подняли руки вверх.
И пошли брать Зимний, шубы и сапоги.
…Всю ночь с 24 на 25 октября Ленин провел в Смольном, входил в курс дел, впитывал информацию, поступавшую с улицы, подгонял события. В это время в городе вооруженные отряды захватывали одно за другим правительственные учреждения, почту, телеграф, телефон, вокзалы, мосты, все ближе стягивая кольцо вокруг Зимнего дворца. За шестнадцать часов до ареста членов Временного правительства Ленин пишет обращение «К гражданам России» и извещает их о том, что правительство низложено и власть перешла в руки восставших. Это обращение было послано в газету и напечатано днем, когда колесо истории еще можно было повернуть вспять одним артиллерийским отрядом, ударив из пушек по Смольному, где находились ЦК всех партий, входивших в Советы: большевиков, меньшевиков, левых и правых эсеров…
Взятие правительственных учреждений происходило в те самые часы, когда в столицу съезжались на второй съезд Советов делегаты со всех концов России, многие из которых не знали, что для них готовится подарок — захват власти в громадной стране. Делегаты собирались в Смольном, а в это время из комнаты под № 71 по телефону отдавались приказы. В смежной комнате наш вождь пребывал все еще в парике, хотя и сообщал «гражданам России» о победе революции. Что в это время говорил, что чувствовал Ильич? Этот момент отражен в воспоминаниях Бонч-Бруевича, напечатанных в 1955 году в журнале «Знамя», когда автору ничто не угрожало, как раз в том году он и умер, пережив страшного цензора — Сталина.
«Владимир Ильич был очень недоволен тем, что мешкают со взятием Зимнего дворца. Он не видел там сил, которые бы могли оказать значительное сопротивление.
— Почему так долго? Что делают наши военачальники? — спрашивал Владимир Ильич. — Затеяли настоящую войну! Зачем это? Окружение, перебежки, развертывание… Разве это война с достойным противником? Быстрей! В атаку! Хороший отряд матросов, роту пехоты — и все там!
И он наскоро написал приказ в полевой штаб о немедленном наступлении».
Что тут верно, так это то, что Ленин проявлял крайнее неудовольствие, как ему казалось, медлительностью войск. Но один из главных мифотворцев Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, один из родоначальников невиданного в истории культа горячо им любимого вождя и друга, изображает Владимира Ильича в той роли, которую он не играл. Он не писал приказов войскам, не будучи ни членом ВРК, ни членом исполкома Петроградского Совета, да и не требовалось его усилий в этом направлении. Пишущих приказы хватало и без него.
Момент был драматический. Страсти накалились до предела. Среди делегатов шла бурная агитация, большевики доказывали, что поступают так, как нужно. Съезд открылся только в 22 часа 45 минут. Из 670 делегатов 300 было большевиков. «Правые эсеры, меньшевики, бундовцы рвали и метали, — пишет Крупская. — Они огласили декларацию протеста „против военного заговора и захвата власти, устроенного большевиками за спиной других партий и фракций, представленных в Совете, и ушли со Съезда“». Он прервал работу… Вождь в парике ждал исхода боя. Потому не спешил явиться пред народом.
Что поражает. Все действующие лица, главные герои и второстепенные статисты, делали свое дело, не ведая, что творят. Чем успешнее оно развивалось, тем скорее они приближали свой конец, гибель, смерть, самоубийство, казнь, ссылку. Товарищ Сталин, будущий диктатор, наследник Ильича, почти никак себя активно не проявил, никто его на авансцене истории в тот день не увидел, почти все, что писалось о нем позднее, — вымысел, миф, желаемое, выдававшееся за правду.
В первую годовщину Октября Иосиф Виссарионович по горячим следам вспоминал: «Вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана главным образом т. Троцкому».
Сам же Лев Давидович спустя десять лет после события по поводу роли своего к тому времени злейшего врага товарища Сталина писал, имея на то все основания, следующее: «Решающую ночь с 25-го на 26-е мы провели вдвоем с Каменевым в помещении Военно-революционного комитета, отвечая на телефонные запросы и отдавая распоряжения. Но при всем напряжении памяти я совершенно не могу ответить себе на вопрос, в чем, собственно, состояла в решающие дни роль Сталина? Ни разу мне не пришлось обратиться к нему за советом или содействием. Никакой инициативы он не проявлял».
Ну а что делал Ильич в часы боя на улицах? «Он оставался в одной из комнат Смольного, — пишет Троцкий, — в которой, как помню, не было почему-то никакой или почти никакой мебели. Потом уже кто-то постлал на полу одеяла и положил на них подушки. Мы с Владимиром Ильичом отдыхали, лежа рядом. Но уже через несколько минут меня позвали: „Дан говорит, нужно отвечать“. Вернувшись после своей реплики, я опять лег рядом с Владимиром Ильичом, который, конечно, и не думал засыпать. До того ли было?»
Установлено, что только в 2 часа 10 минут ночи 26 октября правительство арестовали. Прошло еще время, пока донесение поступило в Смольный. Но и тогда Ильич в зал не пошел.
«Часа в три-четыре по Смольному пронесся слух: „Ленин выступает“. Это была радостная весть», — свидетельствует М.Н. Скрыпник, известный большевик, один из расстрелянных. Многие так писали и говорили. По идее, так должно было бы быть…
Больше всех нафантазировал Бонч:
«Туда, к массам», — якобы изрек Ильич, поспешивший к делегатам, сняв парик. А за ним «двинулись цепочкой по широкому коридору Смольного, до отказа заполненного людьми, Сталин, Свердлов, Молотов, Дзержинский… (Это явная фантазия, в таком порядке мемуарист их выстроил, когда Троцкого и Каменева Сталин убрал на своем пути к абсолютной власти. — Л.К.).
— Давайте спрячу, — предложил я, видя, что Владимир Ильич держит парик в руке. — Может, еще пригодится! Почем знать?
— Ну, положим, — хитро подмигнул мне Владимир Ильич. — Мы власть берем всерьез и надолго…
— Ленин… — пронеслось полушепотом по залу.
— Владимир Ильич!.. — раздался сильный восторженный возглас.
Кто-то крикнул громко-громко:
— Ура-а-а! — И бросил солдатскую кепку кверху…»
И так далее в том же духе, как изображалось в кинокартине «Ленин в Октябре» и других из этого ряда шедевров.
Ничего подобного, конечно, не происходило в ту ночь. Делегатов поставили пред свершившимся фактом. Формально им отдали власть, многие понимали, что насильственный переворот повлечет за собой другие подобные события, на пороге возникает гражданская война. Крупская ничего не пишет о выступлении Ленина в ту ночь. Почему? Да потому, что, цитирую: «Ильич 25-го на съезде не был». Не исключено, что Бонч-Бруевич взял парик у старого друга и услышал, что власть он берет всерьез и надолго, и кепку солдатскую кто-то бросил и так далее, но все это могло произойти сутки спустя.
Бонч-Бруевич, беллетризую, показывает Ильича таким, каким мы его видим на исторических картинах: «Ленин, заложив руки в карманы, слегка приподняв голову, пристально вглядывался в битком набитый зал… Энергично и нетерпеливо машет рукой, даже крикнул: „Довольно“ — приложив ладонь трубкой ко рту, оглянулся на президиум: что, мол, у вас беспорядок здесь? И заговорил». Такой вот первый миф Октября.
О чем? История умалчивает. Точно известно, что часа в 4 ночи вождь уехал ночевать на Херсонскую улицу, на квартиру В.Д. Бонч-Бруевича. Это факт.
Правительство обреченных
А в Смольном в думах
о битве и войске Ильич
гримированный мечет шажки…
Когда в школьные годы я учил наизусть отрывки из поэмы Владимира Маяковского «Хорошо», не обратил никакого внимания на факт, точно им отмеченный: Ильич «метал шажки» в гриме и парике. Врезалось в память другое — про трамваи, которые ехали в одну сторону при капитализме, а после взятия Зимнего, возвращаясь пустыми в парк, тот же путь в обратном направлении: «гонку свою продолжали трамы уже при социализме».