что он делал, исполнялось ради мифического единения. Для него Россия служила плацдармом для достижения именно этой цели, по сути, он предстал большевистским Александром Македонским и Чингисханом, поставившим задачу установить власть над всем миром.
Старая российская армия в золотых офицерских погонах, с Георгиевскими крестами на груди заслуженных солдат, для этой цели не годилась.
Вождю мирового пролетариата, а именно таковым считал себя Ленин, требовалась другая — Красная армия, вот ее-то и стал он создавать в те самые дни, когда после неоднократного обращения к Германии начались в Брест-Литовске, нынешнем городе-герое Бресте, мирные переговоры.
Из Питера покатила в захваченный немцами Брест делегация во главе с заместителем наркома по иностранным делам Адольфом Иоффе, другом наркома Льва Давидовича, второго после Ленина вождя мировой революции, автора теории «перманентной революции», провозглашенной Марксом и Энгельсом и развитой их учениками Парвусом и Троцким.
Они, Троцкий и Парвус, считали: можно сразу после захвата власти начинать социалистическую революцию. Но ведь и Владимир Ильич так полагал, иначе бы наша революция не называлась «великой социалистической» после взятия Зимнего и Кремля.
Не случайно Адольф Иоффе покатил в Брест главой правительственной делегации. «Я никогда не сомневался в правильности намечавшегося Вами пути, и Вы знаете, что более 20 лет иду вместе с Вами со времен „перманентной революции“», — писал спустя десять лет после Бреста в предсмертном письме, перед тем как покончить жизнь самоубийством, растоптанный к тому времени революционер, обращаясь к Троцкому. Энциклопедия «Великая Октябрьская социалистическая революция», вышедшая в 1987 году, дала на него краткую справку. В ней и во всем справочнике замалчивается тот факт, что некто другой, а именно Адольф Иоффе, был не только членом немногочисленного ЦК, избранного перед Октябрем, но и ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ Петроградского Военно-революционного комитета, того самого, что произвел вооруженный переворот и вручил власть Ленину и Троцкому.
С какой мыслью ехал в Брест этот большевик, грезивший мировой революцией?
Дадим слово для ответа его бывшему руководителю, наркому по иностранным делам.
«К мирным переговорам мы подходили с надеждой раскачать рабочие массы как в Германии и Австро-Венгрии, так и в странах Антанты. С этой целью нужно было как можно дольше затягивать переговоры, чтобы дать европейским рабочим время воспринять как следует быть, самый факт советской революции, в частности, ее политику мира», — прерву на этом месте цитату из книжки Льва Троцкого «О Ленине (материалы для биографии)», изданной в Москве после кончины вождя в 1924 году.
Все здесь предельно ясно: делегация в составе большевиков и левых эсеров, а также по одному представителю от рабочих, крестьян, матросов и солдат, выехала не столько для того, чтобы заключить вожделенный мир, сколько агитировать и затягивать переговоры.
— Да мало ли что там писал презренный Троцкий, — скажут мне прилежные слушатели университетов марксизма-ленинизма. Ну что же, не верите Льву Давидовичу, тогда послушайте Надежду Константиновну, она в своих воспоминаниях пишет:
«До конца декабря переговоры носили скорее агитационный характер; их плюс был тот, что временно было достигнуто перемирие, широко развернута агитационная работа за мир в наших и немецких войсках».
Эта агитация продолжалась месяц! Но с начала нового, 1918 года германские военные добились от кайзера, что главой делегации на переговорах назначили генерала Гофмана.
— Чтобы затягивать переговоры, нужен затягиватель, — сказал Ильич и направил в Брест в этой роли самого наркома Троцкого, будучи уверенным, что никто лучше его эту роль не исполнит.
На что надеялся Ленин, прибегнув к такой тактике переговоров, когда Россия корчилась в муках, голод вплотную подкрадывался к Питеру и Москве, армия разлагалась, солдаты воевать не хотели?
— Уже просыпаются народы, уже слышат горячий призыв нашей революции, и мы скоро не будем одиноки, в нашу армию вольются пролетарские силы других стран! — такие слова говорил Ильич в середине января на проводах эшелонов, отправлявшихся на фронт.
Была еще одна важная причина. Все знали, что Ленин и многие большевики прибыли в Петроград в вагоне, который подали по приказу германских властей, Более того, следствие располагало материалами, уличавшими партию большевиков в отношениях с германскими финансовыми источниками.
За первым большевиком в сознании многих жителей России укрепилось определение, которое сотни раз повторялось со страниц многих газет: «Ленин — германский шпион», большевики считались германскими агентами. И это доказанный факт: такая связь была, грязные деньги из банка Германии партия брала, сумму немалую. «Морали в политике нет, а есть только целесообразность», — говорил Ленин вождю партии левых эсеров Марии Спиридоновой, когда она пыталась его образумить, убеждала не решать политические проблемы хулиганскими, как ей казалось, методами.
Поэтому большевики поставили перед делегацией задачу продемонстрировать на переговорах непримиримость к врагам, доказать народу, что они не прислужники, не продались за тридцать сребреников, отстаивают интересы России.
А было что отстаивать. Германия требовала все занятые земли, Россия по мирному договору должна была потерять 150 тысяч квадратных километров и три миллиарда рублей.
«Как известно, большевиков сначала не только в России, но и во всем мире обвиняли в том, что они — „германские шпионы“, „германские агенты“, подкупленные Германией и т. д., — пишет в воспоминаниях „Эпоха Брестских переговоров“ Адольф Иоффе. — Трехмесячная борьба в Бресте помимо своей главной цели — революционного мира трудящихся — имела еще и побочную: доказать миру безусловную ложность возводимых на большевиков обвинений».
Дуэль «генерал Гофман — нарком Троцкий» длилась с 9 января до середины февраля. Перед тем, как отправиться в Брест, Троцкий встретился с Лениным.
«Мы кратко обменялись в Смольном мнением относительно общей линии переговоров. Вопрос о том, будем ли подписывать или нет, пока отодвинули; нельзя было знать, как пойдут переговоры, как отразятся в Европе, какая создастся обстановка. А мы не отказывались, разумеется, от надежд на быстрое революционное развитие».
Переговоры шли, революция в Германии и Австро-Венгрии назревала, но не наступала. Лев Давидович проявлял свой талант на дипломатическом поприще, затягивал переговоры, а Ленин мучительно раздумывал над тем, как выйти из тупика. «Лежал смиренный домашний зверь рядом с тигром и убеждал его, чтобы мир был без аннексий и контрибуций», — развивал свои мысли перед делегатами VII съезда Советов Ильич. Образ зверя в те дни часто появлялся в его словах и мыслях. «Сей зверь прыгает быстро, много раз повторял Владимир Ильич», — пишет Троцкий в очерке «Брест-Литовск». Под зверем Ленин подразумевал и германскую армию, она же ему казалась тигром. А страшился он не столько аннексии и контрибуции, утраты Прибалтики и Польши, сколько утраты Питера и Москвы, утраты собственной власти.
Пока шли переговоры, в партии велись бурные споры, выкристаллизовалось три точки зрения: заключать мир на германских условиях; вести революционную войну, поставив под ружье весь народ, как это произошло во времена революции во Франции; и, наконец, была третья точка зрения, сформулированная Троцким: «Ни мира, ни войны», то есть ни мира не заключать, ни войны не продолжать. В Центральном комитете партии шли заседания почти каждый день, где обсуждался вопрос о мире. В январе восторжествовала точка зрения Троцкого: «Мира не заключаем, армию демобилизуем». В феврале Ленин не раз при голосовании оставался в меньшинстве. Как пишет Крупская: «Громадное большинство цекистов и товарищей, сплотившихся вокруг ЦК, с которыми пришлось проводить Октябрьскую революцию, было против Ленина, было против его точки зрения, втягивало в борьбу комитеты».
Ленин отвечал своим оппонентам, особенно сражаясь с «левыми коммунистами», рвавшимися немедленно в бой:
— Отчего с января ничего не сделали люди, говорящие о революционной войне, для подготовки кадров? Почему никто не протестовал против демобилизации? Почему не бросились на фронт удержать армию?
Был у него еще один серьезный довод, чисто ленинский:
— Возврат солдат в деревню — укрепление революции: каждый солдат, идя в деревню, несет с собой идеи советской власти.
Вот этот взгляд на вещи с «пролетарских позиций» и объясняет, почему руководимое вождем правительство в декабре тратило время и силы на то, чтобы провести очередной в Петрограде съезд по вопросу о демобилизации армии в те самые дни, когда в Бресте шли мирные переговоры; почему оно ничего не сделало для того, чтобы преградить с фронта дезертирам путь в тыл, а также почему никто из военспецов партии не занимался подготовкой кадров для армии, стоявшей в окопах и державшей, несмотря на все трудности, на холод и голод, громадный фронт от Балтики до Черного моря.
Когда мы изучали историю в школе, то нам учителя рассказывали, что Владимир Ильич стремился к немедленному миру, а вот предатель Троцкий не исполнил директиву, данную ему ЦК, сорвал мирные переговоры, спровоцировал наступление немцев.
Никакого, конечно, предательства не происходило. Объявляя за столом переговоров ошарашенным германским генералам: «Мы войну прекращаем, но мира не подписываем», — Троцкий решал задачи мировой революции, стремился, по его словам, «дать рабочим Европы яркое доказательство смертельной враждебности между нами и правящей Германией».
Эта невиданная в истории мировой политики постановка вопроса поначалу не встретила сопротивления Ленина.
— Все это очень заманчиво, и было бы так хорошо, что лучше не надо, если бы генерал Гофман оказался не в силах двинуть свои войска против нас, но… А если он все-таки возобновит войну?
— Тогда мы вынуждены будем подписать мир, и тогда для всех будет ясно, что у нас нет другого исхода. Этим одним мы нанесем решительный удар по нашей закулисной связи с Гогенцоллерном.