Терпеть рядом с магазинами, где по карточкам выдавалось пшено и ржавые селедки, полуподпольные рестораны, где пили шампанское, большевики не желали. Павел Дмитриевич спускался в упомянутое «Подполье» не для того, чтобы отдохнуть от трудов праведных. Спускался туда как чекист, на разведку перед боем.
Все силы Всероссийской чрезвычайной комиссии, все силы нарождающейся армии брошены были на борьбу со спекулянтами, с торговцами, которые продавали хоть что-нибудь, минуя распределители. Описывая свои прогулки в выходные дни на автомобиле по окрестностям Москвы, Крупская рассказывает о встрече, что произошла на Воробьевых горах с неким «зажиточным крестьянином», оказавшимся там с пустым мешком, курящим цигарку. С ним вождь и его супруга, неузнанные, повели разговор за жизнь.
«Что же, жить неплохо теперь, хлеба у нас много, ну и торговать хорошо. В Москве голодно, боятся — совсем скоро хлеба не будет. Хорошо сейчас за хлеб платят, большие деньги дают. Надо только торговать уметь. У меня вот семьи такие есть, хлеб им ношу, без хлопот деньги получаю…» На пуде хлеба наживали, по словам Ленина, сто и двести рублей. А зарплата его, как мы помним, определялась в сумме 500 рублей! То есть ее хватало на два с половиной пуда хлеба, точнее, зерна.
Носил свой мешок крестьянин на «Болото», на то место, где теперь располагается «Дом на набережной», одной стороной выходящий на Болотную набережную. Высказался он тогда, на беду всех крестьян, и по адресу вождя: «Ленин вот только мешает. Не пойму я этого Ленина. Бестолковый человек какой-то. Понадобилась его жене швейная машинка, так он распорядился везде по деревням швейные машинки отбирать. У моей племянницы — вот тоже машинку отобрали. Весь Кремль теперь, говорят, швейными машинками завален».
Естественно, что в глазах Ильича этот крестьянин олицетворял образ спекулянта, образ мироеда, смертельного врага. Торговать хлебом стало нельзя, «мешочники», люди с мешками, стали смертельными врагами новой власти, отнимавшей не один хлеб у крестьян, но кое-где и швейные машинки, как это произошло в той деревне, где жила племянница «мироеда».
Нет, Кремль не был завален швейными машинками. Но особые кремлевские склады продовольствия и вещей именно так появились.
«У меня всегда был некоторый резерв продуктов, — читаем в „Записках коменданта Кремля“, — для неотложных нужд: кто заболеет, внезапно приедет, срочно уезжает, мало ли что бывало. Нередко я получал коротенькие записки от Аванесова, от других руководителей ВЦИК, а то и от Якова Михайловича — выдать 20 фунтов хлеба делегации питерских рабочих; отпустить фунт сахара заболевшему члену ВЦИК… Пусть мало, но продукты были. И ни разу ни Ленин, никто из его близких не обратились ко мне за продуктами. Больше того, несколько раз я пытался сам занести что-нибудь из провизии на квартиру Ильича, и всегда дело кончалось отказом».
Писал такие записочки Малькову и Владимир Ильич, породив особое, прежде невиданное советское право на распределение продуктов тем, кто был нужен власти. На основе этого права появились в Москве магазины для ответственных работников, «распределители», существовавшие до 1991 года, энные секции ГУМа, «Петровского пассажа», где удавалось избранным купить то, чего не было в магазинах, за цену ниже рыночной…
Кроме кремлевских складов в распоряжении власти появилось множество складов, где накапливались горы шуб, прочих ценных вещей. Купить там шубу было нельзя, получить бесплатно — можно. Каким образом?
«Сняв телефонную трубку, председатель Моссовета соединился с кем-то из заведующих отделами:
— К вам сейчас заедет товарищ Мальков. Да, да, комендант Кремля. Немедленно поезжайте с ним на Кузнецкий Мост, там в одном из меховых магазинов, что недавно реквизировали, была, помнится, одежда. Отберите все, что нужно, и выдайте…»
На каком основании, даже без записки, расписки? А на основании «телефонного права».
…В бывшем складе на Кузнецком Мосту, в знаменитом некогда меховом магазине — банк. И в других зданиях, рядом с ним, появились банки. Каждый — рычаг, колесо рыночной экономики. Вывезут ли они нас туда, откуда увел в 1917 году дорогой Ильич?
Крестовый поход
Взяв власть за несколько октябрьских дней, вождь большевиков был убежден, что ему довольно быстро удастся начать строительство никому не ведомого социализма. Поскольку в программе партии ничего конкретного по этому поводу — как воплощать на практике социалистическую теорию — не значилось, постольку пришлось срочно засесть за разработку инструкции. Она появилась в форме, доступной каждому, в форме статьи под названием «Очередные задачи советской власти». В конце апреля напечатали ее «Известия». На следующий день автор статьи на эту тему выступил в Большой аудитории Политехнического музея, там, где появился впервые перед народом после переезда из Питера в Москву.
Встретили Владимира Ильича бурными аплодисментами, публика, собравшаяся в уютном зале, была на подъеме. Казалось собравшимся единомышленникам-партийцам, что все, в общем, идет верно. Учредительное собрание без особых усилий разогнали, мирный договор, хоть и грабительский, заключили, война закончилась, наступила «передышка». Ну а отдышавшись, можно было снова начать бег, стремительное наступление на буржуазию.
В Большой аудитории каким-то чудом уместился не только весь пролетарский парламент — ВЦИК, но и московский партийный и советский актив, приглашенный в качестве гостей на это официальное заседание законодателей, где Ильич выступил с докладом по поручению ЦК партии. Слушали его не только большевики, но и социалисты-революционеры, входившие тогда во все органы власти, члены других «социалистических» партий, еще не загнанных в подполье и тюрьмы.
Собравшиеся в зале прочли ленинскую статью, где сказано было не без публицистического блеска, так не хватающего нынешним докладам нашего руководства: «Нам истерические порывы не нужны. Нам нужна мерная поступь железных батальонов пролетариата». Да, сильно сказано.
Вот этим железным батальонам рабочего класса, сколоченным из коммунистов-передовиков, и следовало повести за собой весь народ по пути к социализму. В те весенние дни Ленин был убежден, что на это потребуется, по его словам, «несколько лет». Но даже эти годы казались ему сроком длительным, и он оправдывал такую затяжку тем, что пришлось взяться за подъем производительности труда после мучительнейшей и разорительнейшей войны.
Собравшиеся внимали каждому слову оратора, бывшего в ударе, его последние слова: «…Мы придем к полной победе социализма!» — покрылись громом аплодисментов.
Казалось бы, каждый новый день должен был приближать к этой победе, а она странным образом отдалялась, несмотря на все усилия руководства. Хлеб таял со скоростью весеннего снега. Спустя неделю после призыва к полной победе социализма глава правительства обсуждал с наркомом продовольствия мысль последнего о «введении продовольственной диктатуры», невиданной в истории…
Еще через неделю вождь дает команду — эвакуировать из пролетарской столицы ценности в глубь страны. Вот об этом-то хотелось бы сказать подробнее. Во многих напечатанных за годы советской власти воспоминаниях о Ленине рассказывается о его большой заботе по сохранению памятников истории и культуры, реставрации Кремля, об указании коменданту отремонтировать Никольскую башню, разрушенные при артобстреле соборы, Спасскую башню. Все это действительно так. Много написано об отеческой заботе Ильича, проявленной в отношении музейных ценностей, спасении попавших в беду усадеб, где веками сосредотачивались не поддающиеся оценке в деньгах реликвии, картины, книги и так далее. И это было. Все подается как проявление мудрости, патриотизма, истинной любви к отеческим гробам. С первых дней советской власти функционировало Управление народными дворцами, существовал Комиссариат художественно-исторических искусств.
Бывший заместитель народного комиссара этого учреждения Иван Андреевич Вайман, член партии с 1917 года, упоминает такой малоизвестный факт: «Ленин уже в ноябре 1917 года распорядился приступить к проверке и эвакуации… ценностей из Петрограда и пригородных дворцов в Москву. Там они хранились в кремлевских зданиях, Оружейной палате. Надо ли говорить, что все это было сохранено для будущих поколений благодаря заботам Владимира Ильича».
Обращаю внимание на указанную дату — ноябрь 1917 года. С первых дней после взятия власти Ленин держит в уме мысль о ценностях. Казалось бы, есть и у меня повод еще раз воздать должное за благое дело. Казалось бы, в этом отношении правительство проявило государственную зрелость, поступило так же, как поступало до него царское правительство, которое с первых дней мировой войны эвакуировало из Прибалтики и столицы империи ценности в Москву, отправляя в подвалы Кремля, Оружейной палаты и других зданий, где день и ночь их надежно охраняли бывшие солдаты, служившие при царях.
Что это были за ценности? Во-первых, сокровища Алмазного фонда, бриллианты, драгоценные камни, ювелирные изделия, сокровища российской короны, собираемые со времен Петра I, организовавшего этот фонд. В доставленных в Кремль ящиках находились золотые и серебряные изделия, которые в спешном порядке, порой без тщательной описи, направлялись в адрес Оружейной палаты.
Вместе с упомянутым заместителем наркома, комендантом Кремля, управляющим делами в середине мая 1918 года глава правительства в течение трех часов, как гласит «Биохроника», делает ревизию Кремля, расспрашивает должностных лиц «об условиях хранения и охраны ценных исторических реликвий, картин и фресок». Вслед за этим, как гласит все та же «Биохроника», комиссар-управляющий Народного банка и другие начальники получают предписание — эвакуировать из Москвы ценности вглубь страны. Среди них военный комендант города, командующий войсками округа. Выделяется транспорт, охрана, конвой, топливо.
Потребовалась санкция вождя, чтобы для перевозки ценностей отпустили сто пудов бензина. На автомашинах «ценности» везли на ж