Что такое расправа, Москва узнала в апреле 1918 года, когда ВЧК взялась враз покончить с анархистами, которые после Октября считались союзниками пролетариата.
Особняки, где свободно собирались анархисты, оцепили войсками, и по ним били не только из ружей, пулеметов… Газета «Правда» в победной реляции ВЧК сообщала:
«После оживленной перестрелки со стороны анархистов раздался рев пушки, тогда решено было обстрелять дом, где они засели, артиллерией. Первыми же выстрелами было сбито выставленное анархистами горное орудие, вторым разбит подъезд дома „Анархия“, еще несколько снарядов — и осажденные сдались». Под домом «Анархии» подразумевается дворец бывшего Купеческого клуба на Малой Дмитровке (ныне театр «Ленком»).
Вот так, в ответ на «рев пушки» — самые натуральные выстрелы из орудий в упор по людям.
Кто они? Из той же реляции узнаем, что в Кремль было переправлено 400 арестованных. «Состав… весьма разношерстный — много женщин и детей-подростков в форме различных учебных заведений. Отмечен целый ряд лиц с громким уголовным прошлым».
Итак, из пушек по домам, по женщинам и детям…
Это было в апреле. В июле из пушек лупцевали по особняку Морозова на Покровке, где на этот раз засели не анархисты, а другие недавние союзники — левые эсеры, решившие по примеру большевиков взять власть. Били по тому дому, где ночь провел под арестом Дзержинский, Смидович, глава Московского Совета, другие известные большевики, которых матросы пальцем не тронули.
Итак, конфискация, массовые аресты, расправа на месте, пушки и пулеметы, концлагеря… Все вместе это несколько месяцев спустя трансформировалось в «красный террор», то есть массовый террор не только против виновных, но и «прикосновенных» к ним, а также абсолютно невиновных людей.
Понятие «прикосновенности» впервые встречается в июле 1918 года в декрете Ленина о борьбе со спекуляцией. Из него следовало, что «прикосновенные» к спекулянтам лица, скажем, шоферы, перевозившие товары, чиновники, дающие товарные квитанции, «наказуются наравне с главными виновниками».
В сентябре этот же термин использован в переданном по телеграфу правительственном предписании, где объявлялся в стране красный террор…
Этому событию предшествовал выстрел в Урицкого. Узнав о покушении, Владимир Ильич направил на Лубянку такую записку:
«Т. Дзержинский!
…Не сочтено ли полезным произвести НОЧЬЮ аресты по указанному адресу, т. е. в районном комитете? Может быть удалось бы найти нити и связи контрреволюционеров; особенно важно то, что здесь (едва ли не первые) есть официальное удостоверение связи стреляющих с партией социалистов-революционеров».
Получив записку, т. Дзержинский срочно выехал в Питер, чтобы ночью произвести аресты, хотя стрелявший не состоял членом партии социалистов-революционеров, никакой райком его на это дело не посылал. Решил все сам.
Через несколько часов после выстрела в Ленина чекисты больше не тратили время на поиски доказательств, каких-либо документов, чтобы произвести аресты и казни. Они применили ленинский принцип «прикосновенности» ко всем, кто им казался врагом.
Другой бросающийся в глаза принцип чекизма — идеологизация и поэтизация убийств. Этим отличался Феликс Эдмундович и его замы. Им принадлежит авторское право на такие образы, как «гидра контрреволюции», «тяжелый молот революционного пролетариата», «гады контрреволюции», которые будут раздавлены «мозолистыми руками». Надо сказать, что писалось это авторами, которые в жизни не имели мозолей, так как никогда не кормились физическим трудом да и не служили нигде.
Еще один принцип чекизма — всеобщее доносительство, как силами штатных и нештатных агентов, так и всех граждан.
«Мы должны именем рабочего класса обязать всех граждан заявлять о всех случаях и попытках подготовки восстания и агитации против советской власти. Это — обязанность всех граждан, и все должны отвечать за свои поступки».
Тогда и пошел сосед стучать на соседа, сослуживец на сослуживца, товарищ на товарища, муж на жену…
Как итожил в газете «Известия» заместитель Дзержинского по МЧК, за месяц своего существования эта одна комиссия закончила 800 разбирательств. «Дела у нас не задерживаются: ежедневно мы заканчиваем их до 50 и более». Вот такой конвейер репрессий.
Можно даже проследить закономерность между витками красного террора и витками инфляции. Чем больше гибло людей в застенках, чем больше их оказывалось в лагерях, тем стремительнее росли цены.
В ноябре 1918 года Ленин считал богатым каждого, кто имел в месяц 500 рублей, которые позволяли на четвертом году мировой войны обедать в ресторанах, покупать вещи в лавках парижских мод… В июле 1919-го, как мы уже знаем, хозяйственный отдел МЧК выставил главе правительства явно заниженный счет на 1400 рублей за пару сапог, костюм, галстук, подтяжки. Ленин эти предметы оценил в две тысячи рублей. Но за эти деньги в опустевших магазинах ничего купить уже было нельзя.
За террор народ расплачивался и деньгами, и кровью.
Из ЦК в ЧК и обратно
После покушения на Ленина, когда врачи больше не сомневались, что ранение не представляет угрозы для жизни, когда ВЧК знала, что выстрелы произвели террористы из той самой плеяды социалистов-революционеров, что десятки лет убивали во имя счастья народа тысячи людей, начиная с царя, кончая полицейскими, вот тогда из Кремля по телеграфу передали такую песню песней чекизма:
«Совет Народных комиссаров находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью;
что для усиления Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей;
что необходимо обеспечить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования и в концентрационных лагерях, подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам;
что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним высшей меры.
Секретарь Совета Л. Фотиева,
Москва, Кремль,
5 сентября 1918 года».
Обратите внимание: страшная директива, которая обрекла на гибель тысячи людей, передана по правительственной связи за подписью — кого бы вы думали?
Не председателя ВЦИК, высшего законодательного органа, не председателя Совнаркома, главы правительства, даже не народных комиссаров, то есть министров, а за подписью технического секретаря Совнаркома и одновременно личного секретаря Ленина.
Почему она взяла на себя такую ответственность, кто ей позволил? Я уверен, только один человек мог это санкционировать, тот самый, что лежал раненый в кремлевской квартире, а именно ее шеф Владимир Ильич Ленин. Мне даже представляется, текст телеграммы надиктовал он сам, здоровье ему позволяло, раны оказались не такими страшными, как предполагалось.
Выдает стиль автора, словечко «прикосновенные», что промелькнуло однажды в ленинском декрете за месяц до покушения. Что значит — прикосновенные? Если жена спит в одной постели с мужем, участником заговора, прикосновенна она к белогвардейцам? По логике большевиков — да. К истинным заговорщикам, мятежникам, белогвардейцам прикасались, не зная об их антиправительственной деятельности, множество родственников, друзей, знакомых. Сотни из них поплатились за это жизнью.
…Видел я даму, что подписала эту депешу, Лидию Николаевну Фотиеву, похожую аристократической осанкой на пушкинскую «Пиковую даму», такую же старую и надменную. Она как консультант музея Ленина кратко отвечала на мои вопросы о ее службе в Кремле. Прожила почти век, и не мучили ее угрызения совести, что была «прикосновенна» к «красному террору», убийству многих аристократов, которых убивали только за то, что они родились князьями, графами, баронами, просто дворянами. Они попадали в застенки на законном основании и после другой знаменитой телеграммы, когда за подписью наркома внутренних дел поступил приказ о заложниках:
«…Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочно массовый расстрел… Все означенные меры должны быть проведены незамедлительно».
…Жил я в гостинице Академии наук вблизи Зимнего дворца, на улице Халтурина, того самого, что взорвал царский дворец, убив многих невинных людей, «прикосновенных» к царю, хозяину дворца. Ходил по соседним улицам, также названным при советской власти именами цареубийц — Желябова и Перовской, казненных за покушение. Никого из знакомых, родственников не брали в заложники, не преследовали. Никто не репрессировал Владимира Ильича после покушения на царя, в котором участвовал его старший брат Александр.
Что не мог помыслить император, помазанник Божий, недолго думая, повелел глава временного правительства, который незадолго до ранения разогнал Учредительное собрание и узурпировал власть.
Видел я однажды на юбилее старого большевика, другую не менее известную даму, Елену Дмитриевну Стасову, тоже из дворян, внучку известного музыкального громкокипящего критика-демократа Стасова. И она служила секретарем в ленинские годы, но рангом повыше, чем Фотиева, секретарем ЦК партии.
В день покушения на Ленина и Урицкого Стасова, как пишет в мемуарах, была введена в состав президиума Петербургской ЧК, стала чекисткой. Раз в неделю сутки дежурила в Чрезвычайной комиссии как член президиума.
«Обязанности мои, в основном, заключались в проверке списков арестованных и освобождении тех, кто случайно попал в эти списки. Часто аресты были неправильными, так как арестовывали по случайным данным (за „прикосновенность“! — Л.К.). В число арестованных попадали люди, сочувствовавшие нам, работавшие с нами и т. д. Ко мне часто обращались родственники арестованных. Многих пришлось освободить. Помню, например, одного офицера, арестованного только потому, что он был офицером гвардейского полка. Удалось установить, что, служа в царской армии, он проводил нашу, большевистскую линию. Разумеется, он был немедленно освобожден».