"Ни один человек, включая Петра Великого, не оказал такого влияния на мою страну как Ленин. Россия дала миру много выдающихся представителей духовной жизни, как и глубоких мыслителей, но никто из них не оказал на западный мир такого влияния, хотя бы отдаленно приближающегося к влиянию этого фантаста, который, может быть, не так уж умен". Уничтожающе оценивали деяния Ленина, оставшиеся еще в живых представители из числа его русских духовных предтеч — народники и анархо-ком-мунисты. Мы помним пророчество Бакунина, что "диктатура пролетариата" Маркса неизбежно приведет к тирании люмпен-пролетариата. Соратник и единомышленник Бакунина по I Интернационалу Петр Кропоткин был свидетелем, как сбылось это пророчество Бакунина при Ленине. Вначале он приветствовал Октябрьскую революцию, ошибочно считая, что Ленин уничтожает буржуазную государственную машину, чтобы, опираясь на Советы, создать тот тип анархо-коммунизма, при котором не будет государства, как главного зла трагедии человечества. Его ожидало глубокое разочарование. Как при личной встрече с Лениным, так и письменно, он осудил ленинский террор и широко практиковавшиеся чекистами массовые расстрелы заложников. Он писал самому Ленину:
"Я не могу поверить, что в Вашем окружении нет ни одного человека, который бы не сказал Вам, что такие решения напоминают мрачную эпоху Средневековья периода Крестовых походов. Владимир Ильич, Ваши действия совершенно недостойны идеалов, которые Вы проповедуете. Какая должна быть будущность коммунизма, если уж один из его важнейших поборников топчет таким методом любое честное чувство людей…" (James Joll, Die Anarchisten, S.138, Verlag Ullstein, Frankfurt, 1969).
В другом месте он говорит:
"В настоящее время (это было во время Гражданской войны — А.А.) русская революция творит мерзости и внушает отвращение. Она разрушает всю страну. В своем безрассудном бешенстве она уничтожает людей" (там же, стр.139).
Кропоткин не дожил только пару недель до кровавой бойни, которую устроили Ленин и Троцкий над кронштадтцами. Под свежим впечатлением этой бойни соратник Кропоткина — знаменитый итальянский революционер Эррико Малатеста отметил смерть самого Ленина некрологом, который кончался словами:
"Ленин умер. Мы не можем отказать ему в том невольном восхищении, которое вызывают сильные личности, пусть они были злые и шли по ложному пути, но оставили глубокие следы в истории: Александр, Юлий Цезарь, Кромвель, Робеспьер, Наполеон. Несмотря на лучшие намерения, Ленин был тараном, который задушил русскую революцию. Мы не восхищались им при его жизни, как не в трауре сейчас. Ленин умер. Да здравствует свобода" (там же, стр.137).
О Ленине, как о человеке, имелись некоторые сведения в воспоминаниях членов его семьи и его соратников по партии и революции. Но все эти произведения при Сталине были запрещены не потому только, что их авторы оказались "врагами народа", а еще и потому, что у них Ленин не бог, а человек, хотя и великий, но со всеми человеческими чертами и слабостями. А Сталину нужен был Ленин, окруженный божественным сиянием, призванным освящать преступления партии, которая стала называться теперь "партией Ленина-Сталина". Более того, Ленину начали приписывать не только сверхъестественные качества, но и такие изречения, мысли, слова, которые он никогда не высказывал. Первой восстала против этого мистического нимба вдова Ленина — Крупская. В 1924 г. Крупская была, как и Троцкий, против того, чтобы положить забальзамированный труп Ленина, подобно египетскому фараону, в мавзолей на Красной площади вроде зрелища для любопытних или, как Сталин выражался, как место паломничества иностранных рабочих делегаций. Крупская, которая говорила в кругу близких, что "живи Володя сегодня, он оказался бы в сталинской тюрьме", выступила в том страшном 1937 г. в печати с заявлением, что Ленин был против того, чтобы после смерти большевистских революционеров превращали в "безобидные иконы". Посмотрев какой-то фильм о Ленине, Крупская сказала, что недопустимо сочинять то, чего не было в жизни Ленина, так же как недопустимо приписывать Ленину слова, которые он никогда не произносил (журнал "Красный архив", 1937 г.).
Может быть, эти высказывания Крупской имел в виду поэт Твардовский, когда осмелился после XX съезда выразить вслух запретную истину: "Великий Ленин не был богом и не учил творить богов". Если бы он эту мысль высказал при Сталине, его постигла бы участь Мандельштама. Крупская умерла вскоре после обнародования такой "крамольной философии" в 1939 году — в последнем году кровавого террора, причем умерла не болея, "внезапно", после "чаепития с друзьями". "Внезапная" смерть тоже один из методов расправы Сталина с неугодными лицами. Именно потому, что частная жизнь Ленина оказалась запретной зоной, в западной литературе родились легенды о его любовных похождениях и романах, то с Инессой Арманд, то с Александрой Коллонтай (Сталину приписывали слова, что если Крупская не перестанет "бунтовать", то он вдовой Ленина сделает Коллонтай). Все рассказы об "амурах" Ленина, вероятно, из области фантазии. Правда, для страны было бы, пожалуй, лучше, если бы политик Ленин увлекался слабым полом, музыкой, искусством, изящной словест-ностью, философией гуманистов — хотя бы в той мере, в какой увлекались многие из великих политиков. Эренбургу, который провел несколько лет среди русской эмиграции в Париже, часто встречаясь с Лениным, приписывают слова: "Стоит посмотреть на Крупскую, чтобы убедиться, как мало интересовали Ленина женщины". Одна из его знакомых рассказывала, что и среди прекрасных альпийских пейзажей Швейцарии, когда спутники Ленина восхищались величественной панорамой снежных вершин, водопадов и зеленых долин, Ленин, не обращая внимания на открывавшиеся красоты, все твердил свое: "Меньшевизм надо вырвать с корнем"! Кажется даже, что Ленин и вообще женился лишь для того, чтобы иметь помощницу. Детей иметь он никогда не хотел. Представление о любви у него тоже ортодоксально "классовое". Обратите внимание, как Ленин трактует любовь и сердечное влечение между полами. В письме к Инессе Арманд 17-го января 1915 г. Ленин с классовой точки зрения критикует присланную ему на просмотр рукопись ее брошюры "Требование свободы любви". Ленин упрекает ее, что она не делает разницы между "пролетарской" любовью и любовью "буржуазной". Ленин наставляет: "Дело не в том, что вы субъективно хотите понять под этим. Дело в объективной логике классовых отношений в делах любви". "Классовость" любви — вот до какого абсурда может договориться фанатик ослепленный собственной утопией! Но загадочна душа Ильича: после смерти Инессы он уже традиционно поручает класть цветы на ее могилку. Столь же классовое отношение у Ленина и к литературе, которая должна быть пронизана идеологией пролетарской партийности. Поэтому и Толстой его интересует, лишь как "Зеркало русской революции". Музыка Бетховена его страшит своей глубокой человечностью, ибо она объединяет, а не разъединяет людей на классы. Хорошо передана философия Ленина против общечеловеческого внеклассового искусства в воспоминаниях Горького. Горький пишет, что Ленин, послушав свою любимую Апасси-онату Бетховена, заметил: "Часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить, гладить людей по головкам (…) А сегодня гладить по головкам никак нельзя, и надо бить по головкам, бить безжалостно". Горький, который переиздал эти свои старые воспоминания в 1930 г. с большими сокращениями и необходимыми при Сталине дополнениями, кончил их так: "Ленин умер. Наследники разума и воли его живы и работают так успешно, как никто, никогда, нигде в мире не работал", — что верно, то верно: когда Горький писал эти строки, в стране была в разгаре "вторая Октябрьская революция" — ликвидация крестьянства как класса на основе сплошной коллективизации, единолично объявленной Сталиным 27-го декабря 1929 года.
Очень любопытно как определяет американский профессор Стефан Поссони место Ленина в мировой истории:
"Святой или дьявол, но Ленин был человеком выдающихся способностей и железной воли. Его мысли идеологические и догматические, но его действия, напротив, были трезвые и впечатляющие… Ленин был антиподом Цезаря Борджиа, но не Моисея, Будды, Магомета или Иисуса… Ловкость и практические знания Ленина превосходили все, что рекомендовал Макиавелли. Ко всему этому: кости Ленина были костями борца, а плоть — человека, одержимого идеей власти", но, однако, добавляет Поссони, "жизнь Ленина убедительно опровергает представление, что можно осуществить утопию без сверхчеловека. Сам Ленин увидел к концу жизни, что невозможно построить совершенное общество, о котором он сам не имел ясного представления, даже будучи человеком самым жестоким среди смертных" (Поссони, там же, стр.13).
Приведу и другой любопытный документ. Это хвалебный некролог, написанный по просьбе Кремля человеком, о котором едва ли кто-нибудь из читателей данной книги догадается. На второй же день после смерти Ленина, Кремль обратился через берлинского корреспондента "Известий" Лапинского с просьбой написать такой некролог… к Карлу Каутскому. Каутский, воспитанный на морали древних римлян, что о покойниках говорят "хорошо или ничего", был поставлен перед "задачей — головоломкой": что сказать хорошее о человеке, который объявил весь П Интернационал сборищем предателей и изменников рабочего класса, а самого Карла Каутского ренегатом пролетарской революции и революционного марксизма? Или, с другой стороны, как отказать в просьбе владыкам новой России, которые пришли к власти все-таки под тем же знаменем марксизма, под которым боролся и борется сам Каутский? В Каутском взяла верх черта, которой был начисто лишен покойник, — человечность. Каутский рассказывает, что был страшно удивлен, что Москва обратилась именно к нему, кого советская печать постоянно проклинала, как "Иуду", "предателя", "ренегата". Каутский написал, правда не без колебаний, просимое в виде письма в редакцию "Известий", в котором назвал Ленина "великим человеком", мотивируя такую оценку тем, что Ленин "ликвидировал анархию и создал свой порядок, превратив смертельно усталую Россию в единый государственный организм. Это было деяние, редкое в мировой истории". За этим последовали слова, в которых Каутский прибегает к не очень лестным для организатора "пролетарской диктатуры" историческим аналогиям. Он писал: