Сергей Довлатов в Михайловском. 1976 год. Фото П. Г. Горчакова
Специальность экскурсовода отличалась тем, что в подавляющем большинстве случаев гид оставался наедине со своей аудиторией, и после первых прослушиваний его рассказ никто особенно не цензурировал. К тому же это была сдельная работа, позволявшая за три летних месяца заработать около шестисот рублей, что было почти в два раза больше, чем зарплата среднего инженера. С сотрудниками городского экскурсионного бюро Довлатов и его товарищи пересекались и в самих Пушкинских горах – с гидами и водителями автобусов, привезших туристов на турбазу «Березка», было проще всего получать и передавать письма из Ленинграда.
Последняя квартира Бориса ДовлатоваКаменноостровский пр., 50
Борис Довлатов, сын Мары Довлатовой, наряду с Валерием Грубиным был ближайшим другом Сергея Довлатова. С раннего детства они росли рядом, Борис был старше на три года. «Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома. Я был младше, но хуже, и его неизменно ставили мне в пример».
Однако с детства Бориса Довлатова отличали неожиданные и иногда абсурдные поступки – так, он помочился из окна 206-й школы на директора, за что, естественно, был с позором изгнан. Как пишет Довлатов-младший, «Он был неосознанным, стихийным экзистенциалистом».
Кировский (Каменноостровский) пр., 50. 1960-е
Со временем разница в возрасте между братьями сгладилась. Борис стал необыкновенно привлекательным мужчиной, сердцеедом, смельчаком и авантюристом. Закончив с отличием театроведческое отделение Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, начал работать на «Ленфильме». Писал рассказы, участвовал в семинарах молодых авторов при ленинградском Союзе писателей.
Его блестящая карьера в первый раз была прервана арестом, когда обнаружилось, что в составе шайки, состоящей в основном из ленинградской золотой молодежи, он совершил двенадцать ограблений. По фальшивым удостоверениям таможенных сотрудников они осматривали автобусы «Интуриста» и воровали оттуда вещи: чемоданы, радиоприемники, магнитофоны, зонтики, плащи, шляпы и даже запасное колесо.
Довлатов загремел в тюрьму, освободился условно-досрочно, снова был принят на «Ленфильм», где его все обожали. «Его полюбили режиссеры, операторы и сам директор «Ленфильма» Звонарев. Более того, его полюбили уборщицы… Ему обещали в недалеком будущем самостоятельную картину. Шестнадцать старых коммунистов «Ленфильма» готовы были дать ему рекомендацию в партию».
Борис Довлатов был вторым режиссером на фильмах «Белое солнце пустыни» и «На войне как на войне», зарабатывал хорошие по советским масштабам деньги. Все изменилось после того, как на съемках фильма «Даурия» в Читинской области он в пьяном виде сбил пешехода насмерть, снова попал в колонию. Из тюрьмы Борис вышел глубоко больным человеком, стал много пить, у него началась волчанка, от которой пострадало лицо и стали хрупкими кости, часто лежал в больницах и много времени проводил дома, в квартире на первом этаже, выходившей окнами на внутренний двор. Этот двор был захламлен разнообразными отбросами из продовольственного магазина, дальше вдоль Карповки простирался пустырь с пивными ларьками (сейчас на его месте долгострой гостиницы «Северная корона»). В квартире на Каменноостровском (в советские годы – Кировском) проспекте у Довлатова часто собирались большие компании, хотя хозяин был известен непредсказуемостью и крутым нравом: мог нокаутировать зарвавшегося гостя даже из положения лежа.
Сергей уговаривал его с женой Аленой и дочкой Юлией эмигрировать, но Борис не решился. В «Наших» Довлатов сформулировал позицию брата так: «Все это не для меня, ведь надо ходить по инстанциям, надо всех уверять, что ты еврей. Мне неудобно. Вот если бы с похмелья раз – и ты на Капитолийском холме».
Довлатов был убежден, что, будучи поставлен в жесткие капиталистические условия, Борис бы не пропал и вполне мог преуспеть в Америке. Сергей Донатович как мог поддерживал оставшихся в Ленинграде и Таллинне родных, посылая на родину дубленки и джинсы, которые можно было продать. В квартире на Кировском проспекте Борис узнал по телефону о внезапной кончине младшего брата, а спустя полгода не стало и его.
Пивные ларьки
В 1970-е годы в Ленинграде было около семисот пивных ларьков. Эти типовые сооружения, напоминающие скворечники, довольно ровно распределялись по всей площади города, образуя сгущения у проходных больших заводов.
Для ленинградских окраин с их безликими многоэтажками ларьки были важнейшей градостроительной доминантой. Там не только пили пиво, но и, скажем, назначали свидания.
У пьющего городского обывателя мест для проведения досуга с приятелями почти не было. Можно было выпивать на скамеечке во дворе, пронести бутылку в столовую или расположиться на подоконнике в парадной. Большинство так и делало, но это было чревато скандалом. Рюмочные были относительной редкостью, в рестораны и пивные бары попасть было непросто, да и дорого. В результате именно пивной ларек можно было считать ленинградским вариантом английского паба.
Архитектура пивного ларька определялась ГОСТом: «Стены, пол и потолки ларьков, киосков и павильонов должны быть без щелей. Стены, столики, полки и стойки должны быть окрашены краской; прилавки, кроме того, должны были быть покрыты стеклом, мрамором, линолеумом или клеенкой. При наступлении темноты киоски и павильоны должны быть освещены».
Продавалось пиво одного сорта, «Жигулевское». Большая кружка (0,5 литров) стоила 22 копейки, маленькая (0,25) – 11 копеек. Несмотря на то, что в городе работало два пивных завода, выпускавших с десяток сортов пива, в ларьках выбора не было: хочешь пить – бери «Жигулевское». Зимой продавщица всегда спрашивала: «Вам подогреть?» Это был местный обычай, москвичи восхищались. Обычно пиво разбавлялось. Правила торговли гласили: «Распределение работников по местам стоянок торговли прохладительными напитками должно производиться лично директорами торгующих организаций или их заместителями».
Работа в ларьке считалась золотым местом. Дамы, наливавшие пиво – этакие прожженные тетки, умеющие отбрить пьяного, подавить скандал в очереди, знающие постоянных клиентов. Из семьи курской продавщицы пива вышел первый и последний вице-президент Российской Федерации Александр Руцкой.
Пивные ларьки открывались рано утром, закрывались часам к 9 вечера. Никогда нельзя быть уверенным: открыт ларек или на нем красуется лаконичное «Пива нет», поэтому поход за кружкой «Жигулевского» давал повод для длительной прогулки, и многие вполне достойные ленинградские джентльмены вели на этом пути высокоинтеллектуальные разговоры.
Классическое описание ларька содержится в рассказе Сергея Довлатова «Шоферские перчатки»:
«Пивной ларек, выкрашенный зеленой краской, стоял на углу Белинского и Моховой. Очередь тянулась вдоль газона до самого здания райпищеторга. Возле прилавка люди теснились один к другому. Далее толпа постепенно редела. В конце она распадалась на десяток хмурых замкнутых фигур. Мужчины были в серых пиджаках и телогрейках. Они держались строго и равнодушно, как у посторонней могилы. Некоторые захватили бидоны и чайники. Женщин в толпе было немного, пять или шесть. Они вели себя более шумно и нетерпеливо. Одна из них выкрикивала что-то загадочное:
– Пропустите из уважения к старухе – матери!..
Достигнув цели, люди отходили в сторону, предвкушая блаженство. Еа газон летела серая пена».
По команде «Повторить» пиво отпускалось без очереди, поэтому у окошка ларька всегда была давка и разговоры на повышенных тонах. Случались и мордобои, когда наглость «повторяющих» выходила за пределы разумного. Разливное пиво наливали и в емкости, принесенные клиентом с собой, чаще всего – в бидоны. Это нередко вызывало беспокойство очереди. Всем казалось, что пиво вот-вот кончится. Пить пиво можно было по-разному. Летом сидели на газоне, подстелив газетку, или чинно стояли так, чтобы рядом была какая-то горизонтальная плоскость, на которую можно было выложить заранее припасенную дефицитную воблу. Для 80 % клиентов на этом мероприятие и заканчивалось. Выделялись пьяницы, доливавшие в пиво водку, выпрашивающие мелочь. Как писал Довлатов: «Сколько же, думаю, таких ларьков по всей России? Сколько людей ежедневно умирает и рождается заново?»
«Довлатовских» ларьков было несколько: один находился прямо перед выходом из двора его дома, напротив нынешней мемориальной доски писателю. У Холодильного института на улице Ломоносова, 9а, стояло еще два ларька. По той же улице можно было дойти до площади Ломоносова и заправиться там. По словам современников, Довлатов с приятелями часто располагался у ларька рядом с цирком или рядом с тем, что описано в «Шоферских перчатках», на углу Белинского и Моховой.
Адрес Валерия Грубина6-я Советская ул., 10
Валерий Грубин – самый близкий Довлатову человек в Ленинграде, с которым писатель в определенные периоды жизни виделся почти ежедневно. Спортсмен, чемпион Ленинграда по метанию молота, Грубин учился в Ленинградском инженерно-строительном институте, затем перевелся на филологический факультет ЛГУ. В дружеском кругу Грубин слыл умником, штудировал Людвига Витгенштейна, писал диссертацию о влиянии философии Канта на творчество Достоевского и некоторое время преподавал на философском факультете. За блестящее знание античных авторов друзья дали Грубину прозвище «тетя Хлоя», поражались и потешались над его органической неспособностью ругаться матом. Но ему, как и другим друзьям и персонажам Довлатова, не хватало воли и умения «устраиваться в жизни». Он поступил в аспирантуру философского факультета и пытался защитить как диссертацию свой, несомненно, талантливый диплом, даже не обновив список литературы.