, потому что боялась ареста. Однажды Луиза Генриховна надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину. В результате я проходил таким образом целый день».
Мальчик на санках – будущий писатель Сергей Довлатов. 1940-е
Кроме Довлатовых в квартире постоянно жило 6-7 семей, по преимуществу – интеллигентных пролетариев. Среди них, например, были инженер-картограф Мария Цатинова, актриса Ленгосэстрады Алла Журавлева и ее муж, музыкант Радиокомитета Аркадий Журавлев, бухгалтер Ленинградского военного округа Зоя Свистунова. Большинство соседей Довлатова превратились в персонажей его прозы. Квартуполномоченный подполковник Константин Тихомиров так и вовсе – герой первого плана.
«И вот однажды я беседовал по коммунальному телефону. Беседа эта страшно раздражала Тихомирова чрезмерным умственным изобилием. Раз десять Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой. Трижды ходил в уборную. Заваривал чай. До полярного сияния начистил лишенные индивидуальности ботинки. Даже зачем-то возил свой мопед на кухнжз и обратно. А я все говорил. Я говорил, что Лев Толстой по сути дела – обыватель. Что Достоевский сродни постимпрессионизму. Что апперцепция у Бальзака – неорганична. Что Люда Федосеенко сделала аборт. Что американской прозе не хватает космополитического фермента… И Тихомиров не выдержал. Умышленно задев меня пологим животом, он рявкнул:
– Писатель! Смотрите – ка – писатель! Да это же писатель!.. Расстреливать надо таких писателей!..»
По-видимому, в начале 1950-х семейство попытались уплотнить: для двух человек две комнаты «больно жирно». Категорически не любившая ни к кому обращаться за помощью Нора Сергеевна на этот раз попросила об одолжении свою близкую подругу Нину Черкасову. Вмешательство народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии, депутата Верховного совета Черкасова не дало урезать жилплощадь. Тем не менее, столкновения с соседями продолжались еще долгие годы.
Некоторое время в квартире № 34 жила Ася Пекуровская, на которой Довлатов женился в 1962 году и расстался незадолго до ухода в армию. С 1963 года начались отношения с Еленой Довлатовой (Ритман), с которой писатель был знаком еще с доармейского времени. Проведя год в Коми, Довлатов перевелся в часть под Ленинградом, и благодаря статусу женатого мужчины имел возможность брать увольнительную каждую неделю и видеться с Еленой. В августе 1965 года закончилась армейская служба Довлатова, и они сняли комнату в Автово. Незадолго до появления на свет их общей с Еленой дочери Сергей Донатович получил развод от первой жены. В 1966 году родители оформили свидетельство о рождении Екатерины Довлатовой вместе с новым свидетельством о браке и окончательно поселились на Рубинштейна. Елена, как и Нора Сергеевна, устроилась работать корректором в типографию имени Володарского. Сергей с фокстерьером Глашей нередко ходил встречать жену с работы, и этот маршрут легко можно повторить: из парадной, где находится квартира № 34, путь ведет направо под арку, в проходной двор, стену которого теперь украшает граффити с печатной машинкой. Отсюда можно попасть на улицу Ломоносова, а затем – на Фонтанку, 57.
В 1974 году, когда Довлатов был в Таллинне, Нора Сергеевна и Елена обменяли коммунальные комнаты на отдельную двухкомнатную квартиру на той же улице Рубинштейна (дом № 22, кв. 29). Тем не менее, когда в 2007 году было решено создать памятный знак к 65-летию писателя, доску скульптора Алексея Архипова установили именно на доме архитектора Барышникова, где происходили главные события ленинградской жизни Довлатова.
Мечики и довлатовы
По паспорту Довлатов был армянином. Армянскую родню матери, жившую поначалу в Тифлисе, и деда Степана, колоритного и презрительного старика, пугавшего близких криком «Абанамат!», Довлатов описал в повести «Наши». Со временем четверо детей Степана Довлатова перебрались в Ленинград. 34 метра в коммунальной квартире – большая по советским меркам площадь, поэтому родственники временно прописывались у сестры Норы на улице Рубинштейна, пока не получали свое жилье. Анель Сергеевна до войны работала в советском диппредставительстве в Копенгагене. С 1944 года она жила у сестры на Рубинштейна и работала начальником отдела кадров предприятия «Севэнергомонтаж» (Фонтанка, 76), затем вышла замуж за русского немца и переехала жить в Невскую Дубровку. В 1950-х ненадолго останавливался на Рубинштейна и бывший тогда в чине майора дядя Довлатова Роман Степанович, «тифлисский кинто»[3], которого «война сделала человеком». Но самые близкие отношения у Довлатовых были с семьей третьей сестры, Маргариты Степановны, Мары, сделавшей карьеру в издательстве «Советский писатель» – она жила в двух кварталах, на той же улице Рубинштейна.
Сама Нора Сергеевна была человеком разносторонне одаренным, поступила одновременно в Консерваторию и в Театральный институт, но выбрав сцену, продолжала любить музыку – в квартире Довлатовых на Рубинштейна был рояль. Сергей унаследовал от матери музыкальные способности, но музыке не учился. После рождения сына и расставания с Донатом Мечиком Нора оставила театр и вплоть до выхода на пенсию работала корректором. Любопытно, что еще в молодости она, как и сестра Анель, сменила неблагозвучное по ее мнению отчество «Степановна» на «Сергеевна», и сына назвала в честь некоего Сергея.
Отец Довлатова, Донат Исаакович Мечик, родился в Харбине, окончил театральное училище во Владивостоке. Сергей Довлатов воображал юность отца так: «Владивосток был театральным городом, похожим на Одессу. В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка. По главной улице – Светланке – фланировали щеголи в ядовито-зеленых брюках.
Нора Сергеевна Довлатова. 1930-е. Из архива сестер Плисецких
В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из-за неразделенной любви…». Яркого эстрадного артиста, смешившего публику исполнением рассказов Зощенко, заметили гастролировавшие на Дальнем Востоке артисты Молодежного театра, будущие знаменитости Василий Меркурьев и Юрий Толубеев. Они посоветовали ему перебираться в Ленинград. В 1929 году Мечик поступил сразу на 4-й курс Техникума сценических искусств (Театрального института), а к началу войны стал одним из ведущих театральных режиссеров города. С 1930-х он ставил спектакли в филиале «Молодого театра» Сергея Радлова, в Театре транспорта, руководил Республиканским драмтеатром в Мордовии и Ленинградским районным драматическим театром, где, по-видимому, и познакомился с Норой Довлатовой, артисткой этого театра. С конца 1920-х совместно с Леонидом Вивьеном Мечик работал режиссером и в театре им. А. С. Пушкина (Александрийском), а в эвакуации был назначен завлитом труппы.
Александринка славилась звездным составом: здесь служили молодые еще Черкасов, Меркурьев, Толубеев, Борисов, Бруно Фрейндлих, Николай Симонов. Служба Мечика в престижном театре и добрые отношения с лауреатом Сталинской премии Николаем Черкасовым и его женой Ниной помогли семье спастись в годы блокады и благополучно вернуться в Ленинград вскоре после его освобождения. Мечик вместе с театром оказался в эвакуации в Новосибирске, Нора Сергеевна на последних месяцах беременности была вывезена в Уфу и после рождения сына воссоединилась с мужем. В эвакуации в Новосибирске и семья Анели, и Мара с маленьким сыном Борисом жили в комнате Мечиков, предоставленной Александринкой. Раннее возвращение семьи в Ленинград также было связано с реэвакуацией труппы: салют в День Победы трехлетний Сережа смотрел с балкона Александрийского театра под квадригой Аполлона. Спустя год родители разошлись, но сохраняли дружеские отношения. Донат Мечик жил неподалеку от первой семьи, на улице Восстания, 22, часто виделся с сыном. Спустя восемь лет он женился, у Сергея сложились отличные отношения с его дочкой от второго брака Ксенией. После эмиграции обоих детей в США в конце 1970-х Мечик был уволен из Музыкального училища при Консерватории, где он руководил эстрадным отделением, и, в конце концов, решил воссоединиться с детьми.
Донат Исаакович Мечик. 1939 год
Довлатов, как известно, любил шаржировать и преувеличивать смешные черты своих знакомых и близких, ставших героями его прозы. Донат Мечик вовсе не был местечковым и забавным околосценическим деятелем, каким рисует его сын в своей прозе, и в жизни их отношения были гораздо ближе, чем можно судить по повести «Наши». Чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в армейскую переписку Довлатова с отцом, которого в письмах он дружески называет Донатом.
Ленинградское дело
«В общем, то, что Сталин – убийца, моим родителям было хорошо известно.
И друзьям моих родителей – тоже. В доме только об этом и говорили.
Я одного не понимаю. Почему мои обыкновенные родители все знали, а Эренбург – нет?
В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда. А уж к моменту окончания школы знал решительно все».
Два с половиной года, с января 1944 по август 1946, не предвещали ленинградской интеллигенции никаких особых неприятностей. Казалось, что начавшаяся в войну некоторая идеологическая либерализация будет продолжена. Открылись многие закрытые в прошлом церкви; 25-ти улицам центра города вернули их исторические названия; Смольный сумел добиться беспрецедентного решения о восстановлении, а по сути – воссоздании полностью разрушенных ансамблей Павловска, Петергофа и Царского Села. В ленинградской писательской организации состояли такие приличные люди, как Анна Ахматова, Михаил Зощенко, Евгений Шварц, Вадим Шефнер, Израиль Меттер, Ольга Берггольц, Вера Панова. Партийные верхи и беспартийную интеллигенцию соединяла память о трагедии Ленинградской блокады. Пришедший на должность первого секретаря обкома вместо Андрея Жданова его бывший подчиненный Алексей Кузнецов в официальной речи заявил, что подвиг защитников Ленинграда можно сравнить только с подвигом защитников Трои. В Соляном городке работал Музей обороны Ленинграда, где с огромным портретом Сталина соседствовали чуть меньшие портреты ленинградских руководителей. Из эвакуации вернулся университет, драматические театры, музеи, театр оперы и балета имени С. М. Кирова. В мае 1946 года Сталинскую премию получил Михаил Лозинский за перевод «Божественной комедии». Застраивались Московский проспект и район Автово. Были разбиты Московский и Приморский парки Победы. Круг родителей и близких Довлатова, скорее всего, испытывал счастье некоторого оазиса после войны и репрессий. События августа 1946 года стали для ленинградской интеллигенции ушатом холодной воды и напомнили ей, в какой стране она живет.