«Стоит ли говорить, что я вас не забыл и постоянно думав о Ленинграде. Хотите, перечислю вывески от «Баррикады» до «Титана»? Хотите, выведу проходными дворами от Разъезжее к Марата?»
Определение Гоголя, назвавшего Невский проспект всеобщей коммуникацией Петербурга, и во времена Довлатова остается актуальным. Город спланирован неуклюже: у главного проспекта нет ни конкурентов, ни дублеров. Миновать его, добираясь с одного конца Ленинграда на другой, практически невозможно. Московскому выражению «внутри Садового кольца» в Петербурге соответствует лаконичное «на Невском». На Невском при жизни Довлатова появились четыре станции метро: в 1955-м запустили «красную линию», была открыта «Площадь Восстания», в 1963-м – «синюю», появился «Невский проспект», в 1967-м пустили «зеленую» ветку с «Маяковской» и «Гостиным двором».
Ленинград Довлатова – город, живущий изрядно потрепанным столичным прошлым. Ничего из построенного при большевиках и близко несравнимо с ансамблями Росси, модерном Дома Зингера и Елисеевского магазина. Горделивогорькое сознание минувшего величия особенно заметно именно на Невском. От Адмиралтейства до площади Восстания – всего три советских сооружения: 210-я школа, с напоминающей о блокаде надписью «Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна», Куйбышевский райком партии на углу Фонтанки (Невский пр., 68) и наземный павильон станции «Площадь Восстания».
Невский проспект у Адмиралтейства. 1960-е Фото Г. А. Вакурова
Послевоенный Ленинград был относительно опрятен. Летом – поливальные машины, зимой – снегоуборочные. Стремившиеся в Ленинград со всех концов России колхозники исправно выполняли дворницкую работу. В 1970-е годы пейзаж резко меняется, город все более неухожен и грязен, особенно новостройки. Во времена Довлатова – это Купчино, Гавань, Автово, Новая деревня, Площадь Мужества. Здесь огромные пустыри со свалками, пьяные лежат на тротуарах у дверей магазинов, парадные пропахли мочой. Но Невский по-прежнему холят и лелеют – это лицо города, правительственная трасса, по которой проносятся кортежи хозяев Смольного, Василия Толстикова и Григория Романова. Витрины вымыты, в универмагах и гастрономах регулярно выбрасывают дефицит. Здесь множество кинотеатров, рестораны и кафе. Невский всегда оставался своеобразной социально-топографической зоной свободы. С утра до позднего вечера на Невском толпа, метро закрывается в час ночи. Невский – подиум, променад, клуб, торжище. Здесь, как в Ноевом ковчеге, все представлено и перемешано – хиппи и уголовники, фарцовщики и страстные поклонницы симфонической музыки. Какие бы указания не шли из Смольного, граждане Невского проспекта всегда находят способ их обойти: носят одежду, которую не купить в советском магазине, читают запрещенные книги, слушают западную музыку, предаются свободной любви, верят в Бога, употребляют наркотики и дружат с иностранцами. Для нашего времени все это довольно скудно, но в Ленинграде ничего ярче нет и быть не может.
Школа № 210, Невский пр., 14. 1969 год
Агентство воздушных сообщений. Центральные кассы «Аэрофлота»Невский пр., 7-9
Одна из первых эспрессо-машин была установлена на галерее второго этажа знаменитого дома Вавельберга, на углу Невского и Гоголя. (Сейчас этой улице вернули историческое название Малая Морская). Кафетерий находился над центральными кассами «Аэрофлота». Это важный перевалочный пункт из Университета на Невский для тех, кто предпочитал пешие прогулки. Как писал поэт Михаил Гурвич (Яснов):
«Все потом припоминали,
где его в тот день видали.
Выходило, как всегда,
В заведении питейном
(угол Невского с Литейным),
наверху, в «Аэрофлоте»,
где вы часто кофе пьете,
в Доме Книги возле Люси,
(с толстой книгою во вкусе
примитивном, как всегда)».
Центральные кассы «Аэрофлота». Дом Вавельберга. 1972 год Из книги «Памятники архитектуры Ленинграда». 1975 год
В середине 1970-х молодые интеллигенты покинули кафетерий, и здесь обосновался наблюдательный пункт фарцовщиков. Потягивая кофе с коньяком, они с высоты второго этажа рассматривали стратегически важный перекресток, по которому из Эрмитажа и гостиницы «Астория» на Невский выдвигались иностранцы.
Фарцовка
Фарцовка в ее классическом виде возникла в середине 1950-х годов. В 1956 году у ленинградских модников и модниц появился новый источник познания и улучшения жизни. У Никиты Хрущева установились замечательные личные отношения с чемпионом Финляндии по прыжкам в высоту, президентом Финляндии Урхо Калева Кекконеном. Было решено, что скромные финские лесорубы, купив копеечную профсоюзную путевку, могут отправиться на сказочный уикенд в Ленинград, с его баснословно дешевыми шампанским, балетом, черной икрой и приветливыми девушками. Запрещенная под страхом уголовного преследования покупка или обмен иностранных вещей – фарцовка – становится основным промыслом «флибустьеров Невского проспекта». Город обогащается не продающимися в советских магазинах плащами «болонья», нейлоновыми рубашками, безразмерными носками. Знание иностранных языков в оттепельном Ленинграде – огромное преимущество. В одном из писем актрисе ленинградского ТЮЗа Тамаре Уржумовой Довлатов рассказывал, что перед армией на третьем курсе он успел поработать переводчиком в молодежной гостинице «Дружба» на Чапыгина, 4.
За работой фарцовщиков можно было наблюдать около гостиниц, у Эрмитажа и крейсера «Аврора», во всех местах, входивших в программу экскурсий «Интуриста». Наиболее продвинутые уже в 1950-е обзавелись мотоциклами и отправлялись на Приморское шоссе, где «бомбили» финнов во время «санитарных стоянок». Часто в доле были водители туристических автобусов, которые за небольшое вознаграждение открывали двери автобуса своим постоянным клиентам. Фарцовщик шел по проходу с мешком, куда «турмалаи», «лесорубы» – так называли финнов в Ленинграде – сбрасывали свой товар. С ними тут же рассчитывались русскими деньгами или водкой. Фарцовщики собирались поначалу на Невском около «жердочки», медного поручня, ограждавшего стеклянную витрину Елисеевского магазина. Оттуда на своих рычащих «Явах» и «Уралах» они отправлялись на промысел. С начала 1970-х годов фарцовка на Карельском перешейке становится небезопасной. Там начинают действовать местные – «зеленогорские».
Элитой фарцовщиков считались «валютчики». Это был другой доход, несоизмеримый с фарцовкой, но и другая степень риска: за валютные операции в крупном размере могли и расстрелять. Рассказывает фарцовщик Сергей Медведев: «Истинный подпольный мир мало кто видел, органы в том числе. Вернее, не понимали его масштабов. Настоящие валютчики собирались в ресторанчике «Чайка» на канале Грибоедова, 14, неподалеку от Невского проспекта. Но не для сделок – дураков не было, а чтобы переговорить. Бешеное было местечко. Деньги наживали сумасшедшие. Например, пароходная схема: мы давали первому помощнику судна «Мазовша» 10 000 долларов. Он привозил джинсы по 12 долларов, а брал их там по 6. Нам джинсы обходились в 25 рублей, а раскидывали мы их уже по 130-150. За неделю 2040 долларов наживы. Это как сегодня миллионов десять долларов. А тратить некуда ‹…› играли на катранах (в подпольных казино) до одурения. Дурдом (фарцовщик Фридман) как-то жену проиграл, а еще приличный мальчик, в музыкальной школе учился. ‹…› А город был еще маленький, как коммунальная квартира. Сережа Довлатов показывался среди нас, но особо не промышлял, больше на халяву пил с нами, у него денег никогда не было. Рано женился, все задумчивый бродил. С Бродским на скамеечке как-то бухали. ‹…› Помню, Бродский по какой-то Марго все безответно страдал, но мы его не поддержали».
Фарцовщиков стали называть «центровыми». Они вели в Ленинграде абсолютно несоветский образ жизни: до обеда работали, потом обедали за «шведскими» столами гостиниц «Москва», «Европейская», «Ленинград». С 16.00 часов начиналось «второе время», фарцовщики «утюжили» иностранцев, прогуливающихся вечером по центру Ленинграда. В рестораны уходили в 7-8 и оставались там до полуночи. Так проходила жизнь с четверга по воскресенье. В остальное время сбывали товар. Начиная с 1960-х годов все «центровые» на Невском играли в «шмен» (выигрыш зависел от номера купюры). Это был опознавательный знак принадлежности к касте. Возле входа в кафе «Север» и ресторан «Нева» в дневное время прохожий легко мог заметить странных, уверенных в себе персонажей, которые внимательно всматривались в советские червонцы.
Социальный состав фарцовщиков был разнообразным. В основном это были ребята, учившиеся или закончившие технические вузы, бойкие, знавшие азы английского и финского языков. Они старались жить в СССР, как на воображаемом ими Западе. Ездили в Прибалтику и Дагомыс, играли в теннис, обзаводились японскими магнитофонами. С Довлатовым и его кругом их роднило глубокое отвращение к советской власти. К кругу знакомых Довлатова и Пекуровской начала 1960-х принадлежал связанный с криминальным миром Анатолий Гейхман, учившийся одновременно с ними на филфаке. Он писал стихи под псевдонимом Неклюдов. По легенде, имевший две судимости Гейхман уже в девятнадцать лет купил своим родителям дачу в Комарове и жил в трехкомнатной квартире на проспекте Майорова (ныне – Вознесенском).
Сам Довлатов был беден и покупать заграничные вещи не мог. В «Чемодане» его лирический герой признается:
«Я и сейчас одет неважно, а раньше одевался еще хуже. В Союзе я был одет настолько плохо, что меня даже корили за это. Вспоминаю, как директор Пушкинского заповедника говорил мне: «Своими брюками, товарищ Довлатов, вы нарушаете праздничную атмосферу здешних мест»».
Из рассказа «Креповые финские носки» мы знаем, что Довлатов хорошо представлял себе практику фарцовки.
«Однажды я бродил по городу в поисках шести рублей. Мне необходимо было выкупить зимнее пальто из ломбарда. И я повстречал Фреда Колесникова. Фред курил, облокотясь на латунный поручень Елисеевского маг