Товарищ Брежнев тогда и поставил задачу — превратить лет за пять село в настоящий современный город — и обещал, что ЦК партии и правительство республики помогут в решении этой задачи…
Петр Яковлевич прервал рассказ, взволновавший его дорогим воспоминанием. Ведь это ему, Миронову, партия и поручила возглавить работу по превращению бывшего села в будущий город.
— Не мне одному поручили, — поправляет меня он. — Это стало делом всей областной партийной организации. Ее возглавлял в те годы прекрасный человек, опытнейший руководитель Шакир Карсыбаевич Карсыбаев. Председателем областного совета был Камбаров Нагмет Камбарович. Много партийных и советских работников горячо взялись за общее наше дело. Меня же, если говорить конкретно, избрали председателем горсовета Талды-Кургана…
Переименованная в город Талды-Курган, Гавриловка была большим станичным селом. Лежало оно привольно, слыло зажиточным. Две тысячи частных домов и хат прятались в зелени садов и огородов, зимой над крышами курились теплые дымы. Вдоль пыльных, немощеных улиц тянулись саманные дувалы — глинобитные заборы. По арыкам бежала с гор мутно-желтая вода. Водопровода не было — только колодцы. Почти не было и электричества. Культурный центр села представляли тесный кинотеатришко да клуб, разместившийся в бывшей церкви. Зимой, выстуженные холодом, кино и клуб пустовали. Быту сельчан — застарелому, закоснелому — под стать были и местные нравы, никак не вязавшиеся с духом времени.
— Сидим мы как-то дома и вдруг слышим на улице какой-то шум-гам, крики, грохот, — вспоминает Петр Яковлевич. — Что случилось? Кидаемся к окну и видим: идет по улице толпа, над ней висит туча пыли. Непонятное, жутковатое движется шествие. Впереди с трудом идет немолодая женщина. На шее у нее висит хомут. Идущие сзади держат над ее головой шест с тряпкой, а дальше в толпе, прыгая, беснуясь, какие-то люди колотят в старые ведра, гремят печными заслонками, вьюшками, улюлюкают. Толпа гогочет, шумит. Дикое, невиданное нами зрелище! Оказалось, так отмечали «неудачную свадьбу». Невеста-де не соблюла себя, и вот теперь всей улицей принародно позорили ее мать… Должен заметить, что это был первый и последний в Талды-Кургане случай подобного рода, — прибавляет к рассказу Миронов, жестом отсекая всплывшее воспоминание.
— И с чего же вы начали превращать село в город? — спрашиваю я.
— С воскресников. Да, да, с общегородских воскресников! — убежденно повторяет Петр Яковлевич. — Надо было, чтобы жители села своими руками возводили свой город. Чтобы, строя его, сами становились горожанами. Из бывших гавриловцев будущими талды-курганцами. Это было самое главное. И еще одно: мы стали строже спрашивать с народных депутатов. Кому же, как не им, избранным жителями города, заботиться о его судьбе? Пусть делом отвечают на оказанное им доверие. С их помощью создали уличные комитеты — главную нашу опору, подняли всю общественность, привлекли молодежь, комсомольцев, школьников. Не скрою, трудностей было хоть отбавляй. Ведь ломали старые привычки, инерцию косности преодолевали. Настоящий бой, скажем, вели за элементарную чистоту. Приучали к ней, как к будущей красоте города. Проводили понедельники чистоты, месячники здоровья. Ломали дувалы, вычищали арыки, заставляли нерадивых браться за лопаты и метлы, убирать грязь и мусор. Мелочи? Нет! Нужно было заранее воспитывать в каждом, начиная с мальчишек, чувство любви к городу, который будет расти вместе с ними. Бьешь из рогатки уличный фонарь — значит, пакостишь в собственном доме. Мусоришь на улице — значит, соришь дома. А как же иначе? Других-то хозяев у Талды-Кургана нет. Всё должны сами…
Я перелистываю стопку выпускавшихся на каждом воскреснике «боевых листков» — своеобразную летопись становления города и горожан, в которой наглядно прослеживается, как ширилось с каждым разом участие жителей в благоустройстве своего Талды-Кургана, как возрастал размах добровольного труда людей, как усиливалась работа партийных и советских органов по проведению этих воскресников.
Первый из них состоялся 17 апреля 1955 года, ровно через три дня после того, как здесь побывал Л. И. Брежнев. На том воскреснике было построено двенадцать колодцев, вычищено шестьдесят километров арыков, сооружено пять тысяч метров оград и высажено несколько тысяч декоративных деревьев.
«Боевой листок», открывавшийся знаменитым рисунком, изображавшим Владимира Ильича Ленина на субботнике в Кремле, писал:
«То, что будет сделано сегодня, — только начало большого, нужного дела, которое задумали и претворят в жизнь жители Талды-Кургана!»
В один из зимних дней нового, 1974 года в ленинградскую квартиру Мироновых часто звонили почтальоны. Зоя Иосифовна то и дело принимала телеграммы, письма, поздравительные открытки и передавала их мужу.
Петр Яковлевич — в строгом костюме, при всех наградах — брал конверты и бланки телеграмм. На многих из них значились штемпеля казахстанских почтовых отделений. Он садился за стал и, стараясь не выдать волнения, прочитывал адресованные ему слова.
«Я хорошо помню, Петя, — писал брат Иван с Полтавщины, — как ты, молодой рабочий паренек, комсомолец Балтийского судостроительного завода, стал коммунистом. Будучи пятьдесят лет в партии, ты своей работой, выполняя малые и большие поручения партии, с честью оправдал высокое звание коммуниста. Поэтому я как твой брат и как член КПСС гордился и горжусь тобой».
С особым чувством читал Миронов письмо, пришедшее из Талды-Кургана:
«Поздравляем Вас, дорогой Петр Яковлевич, с пятидесятилетием со дня вступления в ряды нашей партии. Вы были одним из первых, которые по зову партии прибыли к нам в Казахстан. И в то, что Казахстан стал таким, какой он есть сейчас, заложена и доля Вашего труда. Спасибо Вам за вложенный труд!»
В тот день у входа во Дворец культуры работников связи, где Миронов, уже выйдя на пенсию, работал в методкабинете, висела большая афиша, на которой кумачово горели слова:
Афиша приглашала на торжественный юбилейный вечер ветерана социалистического труда, коммуниста Ленинского призыва Петра Яковлевича Миронова…
Когда у себя дома я разбирал записи наших с ним бесед, мое внимание снова привлекли фразы, сказанные Мироновым в самом начале:
— Родился в Петербурге, учился в Петрограде, работал в Ленинграде. В Казахстан направила партия. Поехал на два года, а прожил там двадцать девять лет…
И в самом лаконизме этом, по-моему, уже выражен характер человека, волевого, целеустремленного, отдающего свою жизнь до конца делу.
Евгений КутузовМОЙ ДИРЕКТОР, ИЛИ ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ
Года полтора-два тому назад я присутствовал в качестве гостя на одной деловой встрече «за круглым столом». Речь шла о личности руководителя и о методах управления в промышленном производстве. Каким должен быть современный руководитель — вот главный вопрос, вокруг которого разгорелись дебаты. А вернее, могли бы разгореться, когда бы ученый, начавший дискуссию, не покинул «круглый стол», сославшись на крайнюю занятость. Правда, разговор все-таки продолжился, однако в нем не было хорошего накала, борьбы мнений, столкновения разных точек зрения, ибо почти все участники встречи были единодушны в том, что ученый изобразил слишком уж идеальный, нереалистический портрет руководителя, в частности директора завода. Из выступления ученого следовало, что современный руководитель должен как минимум сочетать в себе следующие качества: высокую требовательность, профессиональную компетентность, незаурядные организаторские способности, интеллигентность, решительность, справедливость, терпимость, доброжелательность, выдержанность, умение ладить с людьми, широту кругозора, чувство перспективы, принципиальность на всех уровнях, безукоризненную нравственность, безупречную моральную чистоту, честность, бескорыстие…
Что и говорить, замечательные качества! Дай, как говорится, бог всем нам, людям, независимо от занимаемых постов и места работы, обладать таким набором добродетелей. Но вот беда: в жизни не столь уж часто желаемое совпадает с действительным, а живой человек — всегда только живой человек, и уже поэтому он не помещается ни в каких схемах или тезисах. В живом человеке наряду с высочайшей нравственностью и моральной чистоплотностью нередко, увы, уживаются недальновидность, нерешительность, нетребовательность к окружающим, а дальновидность, решительность и требовательность каким-то непостижимым образом соседствуют с беспринципностью. Что же выбрать, чему отдать предпочтение?..
Каюсь: было у меня ехидное желание спросить, когда я слушал выступление ученого, предъявляет ли он столь же высокие требования к себе или все-таки позволяет в личной (пусть только в личной) жизни некоторые послабления по части нравственности и морали и, следовательно, отступления от нарисованного им портрета-эталона? Понимаю, что подобная постановка вопроса — не аргумент в споре. И тем не менее, тем не менее… А впрочем, вопрос этот был бы излишним, ибо ученый как бы загодя ответил на него, покинув «круглый стол»: он ведь знал, соглашаясь принять участие в дискуссии, что разговор продлится дольше, чем его выступление.
Давайте взглянем на директора завода, например, как просто на человека. Безусловно одаренного (иначе и говорить-то не о чем); безусловно обладающего некоторыми качествами, какими обладают далеко не все; безусловно образованного и вполне компетентного в своем деле, но все же только обыкновенного человека, в силу чего не чуждого человеческих же слабостей и страстей. Спору нет, к руководителю до́лжно предъявлять более высокие, более, может быть, жесткие требования, нежели к людям, не обладающим властью и правом приказывать, — кому много дано, с того справедливо много и спросить. Однако тут очень легко впасть в крайность. Дело, разумеется, не в том, что люди, облеченные доверием и правом выбирать тех же директоров (именно выбирать, потому что всякое назначение — выбор), станут вдруг предъявлять кандидатам слишком завышенные, нереа