— Видите, какие были звания. Ударник первой пятилетки, бригадир комсомольско-молодежной, лучший молодой стахановец, отличник боевой и политической подготовки. А вот еще — это уже после войны: лучший разметчик Ленинграда, депутат Выборгского райсовета, депутат Ленинградского Совета, член партбюро. И еще: первый ударник коммунистического труда, ударник всех довоенных и всех послевоенных пятилеток, в том числе, кстати, и нынешней, десятой… А тут на́ тебе — новое звание; дед, дедушка. Странно даже как-то. Вроде бы всю жизнь привык считать себя молодым, столько лет в цехе… Пашей звали дружки. Помню, давал жизни, когда за нападающего играл в заводской футбольной команде. Летишь к воротам, только ветер в ушах — ж-жих, ж-жих, и слышишь: «Давай, Паша, жми!» Попробуй теперь расскажи внучкам об этом — разве поверят? Уставят на меня свои хитрые мордочки и подумают: ну и заливает дедушка!..
Павел Федорович вздыхает, словно заранее обижаясь на возможную недоверчивость внучек, и опять достает какую-то старую, выцветшую любительскую фотографию. Я не сразу могу понять, что изображено на ней. И это явно доставляет Павлу Федоровичу удовольствие.
— Не догадываетесь, конечно? Нет? А между прочим, это из спектакля «На дне». Почти МХАТ… Наши заводские комсомольцы ставили. И я играл. Ну, не главную роль. Играл Татарина. А главная роль была по части декораций. Сами рисовали, сами мастерили — нас на все хватало, А вообще, на что только не хватало! Даже на стихи. Не шибко складно, но в точку. Вроде «В ответ на вражеские провокации даешь заем индустриализации». И всегда жили, что называется, на ходу. Надо в деревню агитировать за колхоз — поехали! Выступить перед пограничниками — отправились на границу. На субботник какой — только скажи. Или на диспут в клуб, — тогда были в моде антирелигиозные диспуты, народу набьется… И в каждом энергии было на тысячу киловатт! Только давай дело похлеще, чтобы скорее выполнить, перевыполнить промфинплан, утереть нос всяким там заграницам, одним словом, «догнать и перегнать»… Тогда, в первую пятилетку, кипучестью подзарядились мы на много лет вперед, хватило и до нынешней. Азартные начинались годки. Накопилось чего и сыновьям передать. И внукам, так сказать, в неделимое наследство. Я тут что имею в виду? Самое простое, а по сути самое главное — честь своей рабочей фамилии. Как говаривал отец: чтоб ветви были не хуже корней. Чтоб эстафета, как говорится, продолжалась…
Павел Федорович рассказывает мне с нежностью о «главном корне Писаревых» — о своем отце Федоре Писареве, потомственном и искусном стеклодуве, старом коммунисте, участнике гражданской войны, который и в преклонные свои годы не оставлял рабочего поста, трудился на «Большевике».
«Рабочий человек, Паша, — всему начало, всему фундамент, всему и венец, — вспомнил Писарев отцовские наставления. — Держись, сынок, рабочей линии, тем более, для нее самое время настало».
Начало этой линии для Паши Писарева совпало с 1931 годом. Ему едва пятнадцать стукнуло, когда перешагнул порог маленького завода на окраине Выборгской стороны, которому было присвоено имя Ильича. Собственно, и заводом это можно было назвать с натяжкой. Просто от старого предприятия, где «выпекали» абразивные круги, незадолго до того отделили механический цех. В цехе том начали выпускать немудреные, но все же первые шлифовальные станки, а говоря откровенно, просто точила. Для заточки резцов, сверл, фрез и прочего инструмента. Потом уже взялись за обдирочные, желобошлифовальные… Постепенно цех превратился в годы первых пятилеток в настоящий завод. По тем временам быстро осваивали все новую и более сложную продукцию — универсальные станки, профилешлифовальные. И потребовались позарез грамотные рабочие. Вот почему, когда перед «кадровиком», строгой пожилой женщиной в красной косынке, появился долговязый юнец с лихим чубчиком, ниспадавшим на лоб из-под отцовской кепки, она сразу спросила:
— Образование?
Паша ответил с гордостью и так же лаконично:
— Семилетка!
— Здоров. Почти профессор. А чертежи когда-нибудь видел?
— К вашему сведению, — обиженно ответил юнец, — я в школе по черчению огребал пятерки, если хотите знать!
— Милый! — воскликнула женщина в красном платочке. — Именно это я и хотела знать. Умеешь чертить, значит? А мы ищем днем с огнем разметчика. Вот это находка!
И, видимо, боясь, чтобы «находка» не исчезла, не растворилась, она тут же, презрев все формальности, отвела юнца в цех к плите, на которой мог бы выстроиться по меньшей мере взвод солдат. Недаром эта плита, служившая рабочим местом для разметчиков, — на ней устанавливали тяжелые отливки, которые надо было разметать для последующей механической обработки, — служила еще и трибуной во время митингов и местом для президиума во время собраний: здесь принимались на каждый год всех десяти пятилеток новые социалистические обязательства «выполнить досрочно», как, кстати, и теперь — к XXVI съезду КПСС.
Вот у этой-то плиты и начал свой путь по пятилеткам Павел Писарев, будущий разметчик номер один, первый среди самых прославившихся на всю страну. В газетах более чем сорокалетней давности, когда гремели имена Стаханова, Бусыгина, вы можете натолкнуться на сообщение с заголовком чуть ли не на полполосы: «Выдающийся трудовой рекорд! Разметчик Писарев выполнил норму на 450 процентов!» В ту кипучую пору Павел Писарев был одним из тысяч энтузиастов освоения новой техники. Едва прослышав о появлении знаменитого отечественного сплава «победит», он первым среди разметчиков попытался использовать его для целого набора инструментов, которые чаще всего приходилось менять, так как они очень быстро становились негодными, — всякого рода чертилок, рейсмусных наконечников и иных приспособлений, многие из которых придумал сам и которыми охотно и с удовольствием делился со всеми своими друзьями по профессии.
Друзей становилось у него все больше, и особенно среди заводских однокашников, которые невольно тянулись к своему неугомонному заводиле, с которым не соскучишься ни в цехе, ни в клубе на танцах, ни на футбольном поле… Но самым закадычным был Саша Михайлов, прославившийся в те годы фрезеровщик. Вот уж дружили! Где один, там и другой. Даже на доске Почета — рядом. Оба защищали заводскую честь «по всем линиям». В цехе Михайлов непременно старался обрабатывать именно те детали, которые размечал Писарев. На футбольном поле — забивать голы с подачи своего друга. И даже по-рыцарски ухаживали за одной и той же девушкой, молоденькой работницей, с которой познакомились на танцевальном вечере. И Юлия, так звали эту девушку, танцевала только с ними, долго не отдавая предпочтения кому-то одному из них.
Вместе до утра любили гулять в белые ночи по набережной, слушать, как о чем-то шуршит в прибрежном песке беспокойная невская волна. А Юлия шутливо и озорно напевала песенку, которую переиначила на свой лад:
Жили два друга в нашем цеху, —
Пой песню, пой.
Если один говорит из них «да»,
«Нет» уж не скажет другой…
Вышло так, что сама Юлия сказала «да» другу Писарева Саше Михайлову, и тот стал семейным человеком. Но дружили по-прежнему. Не могли и дня прожить друг без друга. Только вскоре в гости к Павлу Саша большой стал приводить Сашу маленького. Большеглазого широколицего крепыша с темными глазами. А потом и краснощекую кроху Ирочку с бантом на макушке. Павел неизменно оставался верным дружбе с Сашей и в трудную минуту рад был хоть чем-нибудь помочь его семье.
Но вот настал тяжелый день — два друга уходили на фронт. Уходили добровольцами.
— А помнишь, — с грустной улыбкой говорил в тот день Павел Юлии, которая провожала их на вокзале, — помнишь, как любили мы эту песню — «Уходили комсомольцы на гражданскую войну»? Я всегда думал, что песня эта про моего отца… А она и про нас, уходящих на войну Отечественную.
Друзья попрощались. Павел печально улыбнулся:
— Держись, брат… Мне-то что? Я один. В случае чего и жалеть-то меня, неженатого, особенно некому… Вот только отец…
Павел оставался в Ленинграде, служил зенитчиком, его батарея занимала позиции то в черте города, неподалеку от Исаакиевского собора, то в районе Пулкова. До родного дома рукой подать, а отлучиться нельзя! Только раз в сорок втором отпустили. Положил в вещмешок сухарей, банку тушенки, несколько кусочков сахару. По тем блокадным временам это было богатство неслыханное. Думал побаловать старика отца, для которого и табачку наэкономил. Но «баловать» не довелось. Отца схоронили. Покоится его прах на Пискаревке с тысячами других жертв фашистской блокады…
А друг его Саша Михайлов пал смертью храбрых в боях за освобождение Вены. Об этом зенитчик Павел Писарев узнал, когда лежал в госпитале.
…И вот уже по родной Выборгской стороне шагает на завод имени Ильича демобилизованный солдат Павел Писарев. Останавливается у железных решетчатых ворот и вздыхает. Сколько раз они с Сашей выходили из этих ворот после смены в обнимку, с песнями, мысленно стараясь походить на героев любимого фильма «Юность Максима»… Они ведь тоже были парнями с Выборгской стороны. Были. А теперь вот нет больше друга, его дорогого Саши. Казалось, не годы — десятилетия пробежали с тех пор. Заводская труба, прятавшая свою макушку в облаках, словно стесняясь, когда приходил час дымить, стояла мертвенно-одинокой с огромной щербатой раной от фашистского снаряда.
Павел Федорович молча постоял у заводских ворот, огляделся сиротливо, чувствуя, как щемит сердце. Потом решительно направился к проходной. Но и двух шагов не сделал, как увидел женщину, которая бежала навстречу.
— Юлия!
Женщина замедлила шаги. Остановилась в нерешительности.
— Паша! Неужели и вправду это ты, Паша?
И вдруг, закрыв лицо ладонями, заплакала. Горько. Беззвучно.
Павел Федорович осторожно обнял ее за плечи. У него самого сдавило горло. Насилу сдерживая волнение, проговорил:
— Я все знаю, Юленька, все. А как дети? Сашок? Иринка?