Ленинградцы — страница 24 из 79

И столько искренней тревоги за ее детей, за детей друга прозвучало в его голосе, столько явной готовности помочь немедленно, сейчас услышала она в каждом его слове, что неожиданно для себя самой быстро пришла в себя. Взглянула в глаза Писареву и благодарно улыбнулась.

— Спасибо тебе, Паша, ты все такой же… Все такой же…

Она хотела еще что-то сказать ему — хорошее, доброе, ласковое, но он перебил ее:

— Ну, не надо раскисать. Жить надо. Вперед смотреть. Рассказывай. Может, чем помогу, так ты не стесняйся… Я опять в свой цех, на прежнюю работу. Руки вот к винтовке так и не привыкли, а по чертежам, по рейсмусу тоскуют. Ну да ладно. Ты помни: если что надо, я всегда рядом…

Начиналась первая послевоенная пятилетка. Завод осваивал новые, особо точные станки, а он, Павел Писарев, был все такой же. В цехе, как и прежде, стоял за разметочной плитой и переносил размеры с хитроумных чертежей на поковки и отливки будущих деталей, решая нелегкие задачи: как из одного и того же количества металла выкроить побольше деталей, как сберечь рабочее время, как выполнить задание с наименьшим числом рабочих рук. Это было и государственной задачей, — ведь после войны почти наполовину были разрушены цеха.

…Если вы перелистаете подшивки газет за те послевоенные годы, то обязательно встретятся вам такие слова: «Герои трудового фронта — герои восстановления народного хозяйства. Вчерашние фронтовики — сегодняшние ударники — продолжатели славных патриотических традиций Советской Родины. Пусть каждый вернувшийся с фронта заменит на трудовом посту и того, кто пал в боях за отечество…»

Писарев был одним из таких тружеников. Он словно чувствовал себя в долгу перед другом, бывало, целыми днями не покидал цеха. Наблюдал, анализировал. Когда пошли для новых шлифовальных станков двухтонные отливки, их ставили с помощью лебедок на плиту только для того, чтобы проверить, соответствует ли отливка чертежу, и наскоро разметить ее лишь для черновой обработки. Затем снова пускали в дело лебедки, поднимали отливку, перетаскивали на станок, а потом снова перетаскивали махину на плиту к Писареву, чтобы окончательно уже все разметить.

Так было заведено. Так было всегда. Так предписывалось по технологии.

А Павел Писарев подумал, подумал и решил, что тут по крайней мере половина работы лишняя. И пошел доказывать свое технологам. Один из них, самый пожилой, поглядел на прыткого разметчика в видавшей виды солдатской гимнастерке и сказал:

— Вы, молодой человек, служили в армии и знаете, как надо выполнять приказания…

— Знаю. И еще я знаю, что никому не возбраняется личная инициатива, если она на пользу…

— Да, конечно, но еще нужно доказать, что на пользу. Весь предыдущий опыт доказывает…

— Вот именно, что предыдущий, а вернее — старый опыт. Так давайте попробуем новый. Я докажу!

И доказал. Настоял, чтобы «в порядке эксперимента» устанавливали тяжелую отливку на разметочную плиту только один раз. После первой разметки ее уже не перевозили с места на место. После черновой обработки на детали, оставшейся на станке, Писарев и производил всю дальнейшую разметку. Теперь на все это тратилось времени вдвое меньше, высвободились такелажники. А разметка получалась несравнимо точней.

Решать задачи «производственные» стало легче. Но все труднее было решать те задачи, которые неотступно задавало собственное сердце. Незаметно шли годы, а он все крепче привязывался к семье погибшего друга. Он приходил к Михайловым наколоть дров, сбегать за врачом или лекарствами, если кто-нибудь заболевал, а то и так, навестить, побаловать чем-нибудь ребятишек, которых любил, как своих.

К этой семье, которую в душе давно уже считал для себя родной, тянуло все сильнее. Он ни о чем не говорил Юлии, Она, как и всегда, была приветливой, сердечной, только чуть-чуть задумчивой. О чем она думала? Им бы поговорить…

И нужное слово было произнесено, — его сказала маленькая Ира, когда Павел Федорович гулял с нею в сквере:

— Папа, — вдруг произнесла девочка, — я хочу к тебе домой…

Так началась у Писарева новая, необычная для него жизнь. Он сразу стал отцом двух детей. И хотел, чтобы они, Ира и Саша, выросли достойными их первого отца, и потому, хотя и усыновил их, решил: фамилию пусть носят того, кто дал им жизнь и свою отдал за них. Над кроватью маленького Саши Писарев повесил портрет Александра Михайлова в военной форме. Пусть его образ дети помнят всю жизнь.

Павел Федорович приходил с завода усталый, но всегда готовый принять на себя даже самые будничные заботы: помочь Юлии по хозяйству, сходить с Ирой к врачу, проследить за Сашиными уроками. Саша взрослел, казалось, не по дням, а по часам. И нередко, вернувшись домой, когда мальчик уже спал крепко после дневной беготни, Павел Федорович подолгу задумчиво стоял возле его кровати, узнавая в ребячьем лице дорогие черты друга.

Поначалу Саша, уже все понимавший, все-таки долго еще не мог назвать Павла Федоровича папой, хотя тот отдавал ему все свое сердце и мальчик это чувствовал. Все боялся и размышлял: а не будет ли это чем-то вроде «измены» тому, чей портрет висел над его кроватью.

Павел Федорович терпеливо ждал… Вскоре в семье появились «общие дети» Писаревых: Верочка, Михаил, Николай… Саша ревниво наблюдал: не отличает ли в чем-то новый глава семьи «своих собственных». Нет, нисколько. Ни в чем. Даже когда Саша был уже почти взрослым, заканчивал школу, Павел Федорович по-прежнему приносил и одаривал конфетами и пирожными и малышей, и его, старшеклассника.

И вот настал день, когда Павел Федорович от одной ничем в других условиях не примечательной фразы, тихо сказанной Сашей, почувствовал себя, как говорится, на седьмом небе:

— Папа, не хочу пирожных… Лучше дай мне, если можно, рубль на кино…

Писарев крепко обнял сына.

А в тот теплый летний день после последних экзаменов в десятилетке, когда самая пора была поговорить с глазу на глаз о будущем сына, он увез его на Карельский перешеек, на рыбалку — в те самые места, где перед войной бывали молодыми Павел и Сашин отец, Павел Федорович уселся на прибрежном камне, обхватив колени руками, и все рассказывал и рассказывал о заводе на их Выборгской стороне, носящем имя Ильича. О том заводе, где они с первым Сашиным отцом росли и стали настоящими рабочими. Увлекаясь, Писарев описывал своих новых друзей по цеху, удивительные станки, на которые уже начинают поступать заказы из-за границы.

— Отец, клюнуло! — тихонько тронул Павла Федоровича за плечо Саша.

Писарев схватился было за удочку, но, увидев лукавые Сашины глаза, вопросительно посмотрел на него.

— Это я к тому, что не надо меня больше агитировать. Я уже все понял.

Вскоре в механическом цехе у Писарева появился новый, очень смышленый ученик, его сын — Саша Михайлов. Ростом выше отца, в плечах пошире. Крутолобый, с черной копной волос, аккуратно зачесанных назад. Было это в самом начале пятой пятилетки. Его разметочную плиту установили рядом с отцовской. Павел Федорович вручил ему угольник, рейсмус, керн, чертилки и стал учить. Глядя на сына, радовался: «Хорош парень!» Но вслух хвалил редко. Остерегался.

Если случалась у парня осечка, никто так сурово не «прочищал ему мозги», как Павел Федорович. Однажды Саша, выслушав очередное наставление, обиделся:

— Даже мастер с меня так не спрашивает…

— А я, дурень ты мой, должен с тебя больше всех на свете спрашивать! Потому что я отец…

Отец…

Саша вспомнил: когда экзаменовали его на первый рабочий разряд, Павел Федорович не находил себе места, перекладывал в шкафчике инструмент, подходил к конторке, где заседала комиссия, снова куда-то уходил…

А вечером в их маленькой квартирке на Выборгской стороне был устроен праздничный ужин: в семье появился еще один рабочий.

И начались удивительные дни! Два разметчика, старый и молодой, вступили между собой в своеобразное соревнование. Старшего догонять было не так-то просто, он то и дело придумывал новые, причем самые неожиданные приспособления, какие-то особенные держатели.

Писарев продолжал учить Сашу, но старался делать так, чтобы сын не приучался пользоваться готовеньким. Пусть больше шевелит мозгами, пусть даже «открывает открытое» — это все равно на пользу!

И в скором времени на разметочных плитах начали появляться приспособления, придуманные Сашей. Но, как Саша ни старался, никак не мог сравняться с отцом. Да и не только ему, но и даже самым опытным разметчикам, таким, как Алексей Шушкин, было не угнаться за ним. Отец держал в уме конфигурации сотен самых разных деталей, помнил неисчислимое количество цифр, которыми обозначались размеры на чертежах, и сам «по мере необходимости» создавал новые и новые разметочные инструменты, о которых никогда ни в каком справочнике не прочтешь.

Иногда прикнопит отец к фанерному щитку кальку, исполосованную вдоль и поперек контурами деталей, озадаченно пожмет плечами: ну и размахнулись, ну и щедрые. Неужели металла не жалко?.. И пойдет рассуждать вслух: мол, если кроить стальной лист вот так, можно дополнительно изыскать металл еще для нескольких деталей. Ты как полагаешь, Саша, получится? А ну прикинь. По-хозяйски приглядись, и решим вместе.

Саша понимает: уж кто-кто, а отец в его совете, конечно, не очень-то нуждается. Понимает, что это всего лишь нехитрый прием, чтобы приучить к постоянному размышлению над любой работой, которую ему поручат. Но Саша виду не подает, что догадывается. Ему это все даже приятно. Приятно, что отец все время думает о нем, старается, чтобы Саша скорее «дорастал» в мастерстве. Чтобы привыкал думать о заводских интересах. Он все чаще примечал: отец ну буквально весь отдался заботам о заводе. Обучал молодых разметчиков, создавал новые точные инструменты, увлекся и стал разрабатывать новую технологию, которая во много раз облегчала труд разметчиков. А потом еще прибавились хлопоты, да какие! Павла Федоровича избрали депутатом от Выборгской стороны в Ленинградский Совет. И теперь ему приходилось думать о многом, что выходило за рамки цеха и завода: о строительстве жилья, озеленении улиц, приходилось разбирать жалобы, принимать участие в судьбах многих дотоле незнакомых ему людей.