Ленинградцы — страница 25 из 79

* * *

Отец и сын… Все более крепкие узы связывали их: они друзья-товарищи, у них одно дело, одна цель. Старший, многоопытный, закаленный в боях и трудах, выводил на широкую дорогу жизни младшего. Он передавал ему свою любовь к партии, воспитавшей его, к Родине, за которую не раз проливал свою кровь, к заводу, с которым навсегда связал свою судьбу… И сын всеми силами старался принять отцовскую эстафету.

И чем пристальнее он присматривался к отцу, тем больше чувствовал его отзывчивость, справедливость. Увидит он, что запарились, скажем, сверловщики, пойдет подсобит. У кого-то в семейных делах осложнения — Павел Федорович поможет, посоветует… Правда, если заметит какой-то непорядок, то, кто бы ни был виноват — сосед ли по цеху или руководители, — вилять не станет, выскажет все напрямик. Видимо, по этой причине неизменно и выбирали отца на всякие общественные посты: в завком, в партбюро, в горсовет.

Саша чувствовал, как с каждым днем он сам рос в глазах товарищей. К нему тоже вскоре начали приходить за советом молодые разметчики, и он, как мог, помогал им. Ведь они были уверены: сын Писарева должен уметь и знать больше других. И ему невольно приходилось держаться на высоте, еще упорнее постигать тайны сложной и тонкой отцовской профессии, следить за самим собой в оба, чтобы никто не мог бросить ему с укоризной: «А ведь ты сын самого Писарева!»

Короче говоря, нелегко, но, однако, и радостно было следовать по отцовским стопам. И он старался следовать. Отец был членом партбюро, а сына избрали комсоргом этого же цеха. Когда-то футбольную команду цеха возглавлял Павел Федорович, теперь — сын. Саша со своей компанией молодых энтузиастов по собственной инициативе расчистил заводскую свалку и оборудовал там спортивную площадку.

Вскоре в цехе появилась доска Почета с первыми ударниками коммунистического труда. Рядом с портретом отца красовался и портрет сына.

Так они работали бок о бок не один год. Старший Писарев гордился сыном, гордился его успехами в профессии. Оба учились на курсах повышения квалификации, хотя, казалось, куда уж дальше учиться Павлу Федоровичу. Тем более, что он сам уже выучил стольких, сам выступал с передачей своего поистине уникального опыта перед лучшими новаторами-разметчиками Ленинграда, читал лекции в Технологическом институте, в Политехническом… Не раз туда за отцом увязывался и сын. В глазах загоралось откровенное чувство гордости и за отца, и за удивительную интересную профессию, которую тот помог ему постичь…

Но вот однажды, это было уже во времена шестой пятилетки, когда они вместе уходили домой после смены, Павел Федорович, взглянув искоса на Сашу, спросил:

— Ты что это такой молчаливый? Заважничал, что ли? Или что-то хочешь мне сказать, да не решаешься?

— Так…

— Ну, выкладывай, если не секрет. Чего таишься?

— Да я не таюсь. Но понимаешь, какое дело… — нерешительно начал он.

— Пока не понимаю.

— Ухожу я от тебя…

— То есть как это «ухожу»? — оторопел Павел Федорович. — Жениться надумал?

— Да нет. Ухожу на соседний участок.

— Зачем?

— Как зачем? Ты, наверно, слышал — завезли на завод новейшее, первоклассное оборудование. Металлорежущие станки…

— Ну?

— Работать на них некому, не хватает станочников.

— Знаю, что не хватает.

— Я решил: подамся в станочники…

— Но ты же разметчик!

— Разметчик. Но я еще и комсорг. И не далее как вчера агитировал на собрании: «Молодежь — к станкам!» Мне и карты в руки. Благодаря тебе я чертежи с закрытыми глазами читаю. А для станочника это тоже первое дело. Значит, мне будет легче освоить, чем другим. И, откровенно сказать, я уже облюбовал себе такой станочек фрезерный!.. Так что ты не сердись.

Писарев усмехнулся:

— Ну и орел! Что с тобой поделать, — вздохнул Павел Федорович. — Только я привык, что ты рядом, на разметке…

— Ничего, отец, скоро будет подходящая замена.

— Какая там замена?

— Как какая? Или забыл, что Миханя уже не маленький?..

А ведь верно. Второй сын Писарева, Михаил, уже заканчивал школу. Он не раз признавался старшему брату: буду, как и отец, разметчиком.

Саша исподволь учил младшего брата разбираться и в чертежах, и в элементарных приемах разметки, и вообще во многом из того, чему научился у отца. Так что, когда «вступил в строй» Михаил, отец только диву давался: когда ж это тот успел «нахвататься» многих премудростей в профессии, к которой только-только подступался.

Но в свою очередь и Михаилу было чему изумляться, когда он увидел, каким почетом окружен отец, непревзойденный мастер и знаток своего дела…

Вот едва начался трудовой день, и Михаил видит: конструкторы и технологи приглашают Павла Федоровича обсудить чертежи нового станка. Он слышит, как отец говорит:

— В этой конструкции не меньше двух тонн металла. А что, если убрать это и это, а вот это упростить за счет второстепенных элементов?.. По-моему, полтонны стали сэкономим, и конструкция будет компактней…

Каждый рабочий день Писарев-младший, которого, между прочим, за невеликий по сравнению с отцом рост прозвали Писаренком, делал открытия. Открытия в характере отца.

Он знал, например, что отец зарабатывает немало, пожалуй, больше других разметчиков. Но ведь вот что интересно: будучи сдельщиком, отец, казалось бы, должен быть заинтересован в возможно большем количестве разметочных операций. А он слышит, как Павел Федорович убеждает технолога? «Это зря… На этих деталях можно вообще аннулировать разметку, если применить универсально-сборочные приспособления…» — и называет, какие — те, что сам придумал и смастерил.

Или еще: отец получает задание на разметку пятнадцати сходных деталей. Подумав, сообразит, где что упростить, удешевить, улучшить. Но вместо того чтобы оформить пятнадцать рационализаторских предложений и соответственно получить за них, пишет одно на все детали сразу. «Чудак, — думал он. — Как будто нарочно хочет оставаться внакладе». Тем более, он слышал, как сам начальник уговаривал отца:

— Оформляй все свои предложения, независимо от их эффекта. Нам это очень важно для показателей…

А отец в ответ:

— Если все оформлять, бумаги не хватит… Да и ни к чему мне мелочиться. А что до показателей, то лучший показатель — само дело, а не цифирь в графе. Лучше сделал дело — вот тебе и показатель.

Тут было над чем подумать.

Спустя несколько лет, когда в цехе стали добиваться, чтобы каждый сменщик работал со своим напарником на один наряд, не все на это легко пошли. Иные рассуждали так: конечно, для производства это выгодно. Меньше хлопот по оформлению заказов и подсчетам, меньше времени на передачу оборудования друг другу. Можно на ходу, как эстафету, передавать товарищу станок, не останавливая его, не снимая не готовой еще детали. Но… многих это смущало: если наработаешь больше, а сменщик меньше — прогадать можно…

Но Писаренок навсегда запомнил, что сказал отец: «Не к чему мелочиться — стыдно». И кстати, он, отец, первым перешел работать на один наряд со своим сменщиком Алексеем Шушкиным. Следом за отцом и старший брат Александр со своим сменщиком согласились работать на один наряд. Ну и, разумеется, Михаил их примеру последовал. Это уж само собой…

Как-то Павел Федорович сказал в раздумье:

— Сыновья — они как верстовые столбы моей жизни на одной рабочей дороге. И кажется иногда, что у меня с ними одна на всех трудовая книжка. Хочется, чтобы каждая страничка в ней была без единого пятнышка… Вот и переживаешь все время за каждого: как он? что он? Не подпортил бы своей, а значит, и отцовской биографии. Чтобы дорожил честью фамилии. Чтобы знал и любил свое дело. Чтобы нигде и ни в чем не чувствовал себя посторонним.

Я невольно вспомнил об этих словах, когда старший мастер механического цеха Емельянов, человек сдержанный и не особенно охочий до бурного выражения восторгов, предложил мне:

— Хотите, я сейчас познакомлю вас с одним парнем, который здорово и не раз выручал цех в самой сложной ситуации и заменил однажды даже целый токарный участок?

И через несколько минут мы с мастером очутились в небольшом помещении, примыкавшем к цеху. Там был установлен всего один, но огромный координатно-расточный станок. На нем работал невысокого роста молодой, худенький, темноволосый и темноглазый рабочий. Издали он мог показаться чуть ли не подростком. Добродушный и вместе с тем пристальный взгляд и слегка застенчивая улыбка… Где же это я видел его прежде? До чего же знакомое лицо! И тут вспомнил Павла Федоровича Писарева. Сходство удивительное!

Говорю старшему мастеру:

— Так это же Писарев!

— Он, — смеется мастер, — а вы разве уже встречались?

— С ним нет, а с отцом — да.

— Похож! Не только внешностью. В работе отцовская хватка… У него на счету уже свыше сотни рационализаторских… Так я насчет того, как Михаил цех выручил, «отбив хлеб» у токарей. Миша, может, сам расскажешь, как было, например, дело с этими самыми вкладышами?

Миша пожимает плечами:

— Что рассказывать? Делали их сперва на токарных станках — медленно получалось. Ну, решил попробовать у себя на расточном, считал, что так будет быстрее. Это удалось. Вот и все. Чего еще? Обыкновенно…

А «обыкновенное» заключалось вот в чем. Цеху для очень большого заказа на новейшие станки для точного шлифования калибров и других контрольных приспособлений потребовалось изготовить огромную партию специальных вкладышей. Подобные детали издавна изготовляли на токарных станках. Так предписывалось технологией. Как ни старались, как ни «потели» даже самые высококвалифицированные токари, 20—25 штук за смену — потолок. Сборщики сидели на голодном пайке. Не хватало комплектующих деталей.

Старший мастер нервничает — как быть? Мало толку ссылаться на объективные причины: мол, что же я могу, такова технология, выше себя не прыгнешь. От того никому не легче, сборке не поможешь, от оправданий деталей не прибавится.

А от чего прибавится?