Прослышав о волнениях дружков-токарей, Михаил Писарев задумался, зачастил к ним на участок. Стал присматриваться, стал думать-гадать над чертежами: что же бы тут такое сообразить?.. Очень хотелось помочь товарищам. Тем более, участок только-только получил классное место и вымпел за соревнование в первом году новой пятилетки… Он видел, чувствовал, как волнуется старший мастер, к которому все станочники относятся с искренней симпатией за справедливость, доброжелательность, за готовность помочь любому. И мысленно даже представил, в какое хорошее настроение пришел бы Александр Емельянович, если бы все удалось. И еще, даже пожалуй прежде всего, он представил себе, как бы обрадовался отец, узнав, что его Миша опять отличился по «новаторской линии».
Михаил не раз слышал, как отец, выступая на рабочих собраниях, говорил: новатор — это прежде всего тот, кто по-новому относится к труду. Это что значит? То, что ты видишь в своей работе не только средство для заработка, а понимаешь ее как… творчество! И все лучшее, что придумал ты, чего добился сам или перенял от товарищей, — в общий котел, для общего успеха! Главное — смелее думай, смелее замахивайся на препятствия и не отступай. Человек без смелости, что корабль без винта. По течению плывет, а ходу прибавить не может…
Отец то же самое внушал ему и дома: если ты в рабочие пошел, старайся изо всех сил стать мастером в своем деле. Настоящий мастер сегодня сделал вот так, а завтра иначе и лучше. Послезавтра опять по-новому… Голова-то у тебя на то, чтоб в ней живая мысль билась.
Михаил знал: у кого у кого, а у отца есть полное право на такие слова. Почти за полвека на заводе не было года, чтоб в БРИЗе не зарегистрировали десяток-другой рационализаторских предложений разметчика Павла Федоровича Писарева. Из них можно бы составить сегодня целый том. Начиная с первой пятилетки и по нынешнюю. Сотни, многие сотни тысяч сберег отец заводу сам, поднатаскал не одно поколение разметчиков и всех приучал думать.
Отец обучал в свое время старшего брата Сашу разметке, потом взял к своей разметочной плите его, Михаила… Правда, разметчиками проработали недолго, перешли в станочники… Но уже вошло в кровь братьев: думать, думать и думать над своей работой. Оба стали рационализаторами. Михаил, уже будучи завзятым расточником, приходил по старой памяти к разметчикам. По-отцовски наметанным глазом наблюдал за их работой часто даже не специально, а как бы подсознательно, по профессиональной привычке. И вот однажды видит: мается над разметкой парень, лоб в испарине. Надо ему разметить «сухарики» под сверловку. «Сухарики» — это очень сложные детали для балансировки станков. В каждом «сухарике» надо с величайшей точностью высверлить несколько десятков отверстий, и каждое точно на своем месте. Собьешься на самую малость — пиши пропало. Непоправимый брак. И «сухарик» твой можно выбросить в лом… Вот отчего взмок разметчик. Считает-пересчитывает. Замеряет-перемеривает…
И тут Михаил Писарев, который долго за ним наблюдал, вдруг говорит ему:
— Погоди, оторвись на минуту. Слушай, давай сделаем так, чтоб эти «сухарики» вовсе и не размечать.
— То есть как «не размечать»? — недоверчиво косится на него разметчик. — А сверлить потом наугад, что ли? Или святой дух подскажет?
— На святого духа я не очень похож, но уже давно приглядываюсь к этой занудливой операции, она ведь как заноза для меня, хотя я уже разметкой не занимаюсь. Так вот, есть одна идея. Хочу с тобой обкатать…
«Обкатали»: вскоре появилось на свет приспособление, созданное собственными руками по собственным эскизам. Разметчик хотя и ухватил идею сразу, но глазам своим не поверил, когда Михаил изготовил «сухарик» с предельной точностью с помощью нового приспособления и в несколько раз быстрей. Еще бы! Теперь, не боясь ошибиться, мог с полной гарантией выполнить сверловку даже самый неопытный сверловщик. А операции по разметке таких деталей навсегда отпали.
Михаил ходил смущенный от обрушившихся на него похвал. Его приветствовали в «молниях». Цеховые разметчики обнимали его, словно хоккеисты лучшего игрока, забившего в трудном матче первую шайбу. Старший мастер тоже гордился своим подопечным и говорил:
— Чего удивляться? Это же Писарев! Фамилия! Она уже сама по себе знак качества!
Потом с разных участков приходили станочники к Михаилу поделиться своими трудностями. Упрашивали: придумай что-нибудь, чтобы дело полегче пошло…
Когда он начинал в чем-то сомневаться, не зная точно, может ли помочь, товарищи не унимались:
— Послушай, ты Писарев или не Писарев?
Тут, конечно, из кожи лезешь, чтобы найти выход. Впрочем, делал он это всегда с удовольствием, а если приходила удача, возвращался домой сияющий, как именинник. И жена, открыв дверь, с улыбкой спрашивала:
— Ну, с чем тебя сегодня поздравить?
На радостях он чмокнет жену в щечку, подкинет до потолка визжащую от удовольствия маленькую свою дочку Коринку. Потом, уважив настойчивые просьбы, начнет с увлечением рассказывать, как удалось ему выручить товарищей по цеху в сложной ситуации.
Михаил принимал все близко к сердцу, в том числе и неожиданные заботы и тревоги токарей, и волнения старшего мастера, о которых шла речь вначале. Михаил до поры до времени никому ничего не рассказывал, пока в нем идея только вызревала. Дома, помогая маленькой своей Коринке-первокласснице с уроками, вдруг отвлекался, что-то для себя высчитывал, прикидывал и чертил. Перезванивался по телефону со старшим братом, с помощью которого когда-то осваивал координатно-расточный станок. Ездил советоваться к отцу. Если надо, собирались. Советовались. «Выносили вопрос» на всеобщее семейное обсуждение.
Вот и сейчас отец и сыновья обсуждали в «предварительном порядке» идею Михаила: что, если освободить токарей от изготовления вкладышей?.. Ну что за производительность на токарных станках — 25 штук за смену! Капля в море. Михаил подсчитал: по шесть раз надо включать и выключать станок за смену, чтобы только переустановить одну деталь. А у него, у Михаила, на координатно-расточном есть на самом станке так называемый глобус для обработки подобных деталей. Если чуть модернизировать его, можно эти самые вкладыши, как семечки…
Отец с братом одобрили. Предупредили только: давай сперва сам попробуй, чтоб не кричать «гоп», пока не перепрыгнешь. Дело-то серьезное. Убедишься, что порядок, тогда и откройся Емельянову. Он с радостью пойдет навстречу. Так именно и произошло. Правда, Александр Емельянович, хотя и догадывался о каких-то Мишиных поисках, все же сперва с сомнением выслушал его столь же соблазнительное, сколь и неожиданное предложение.
— Если вы не против, то отдайте все вкладыши на мой станок. И больше у вас с ними хлопот не будет. Вот увидите.
Старший мастер в тот же день увидел, убедился, что Михаил слов на ветер не бросает. Пока токарь обточит 25 деталей, Михаил — 35. Назавтра он уже выдавал по 40—50 штук, на третий — 80 и больше.
Короче говоря, в новую неделю никто из токарей вкладышами уже не занимался. Михаил Писарев на своем координатно-расточном один выполнил срочный заказ в сверхкороткое время, даже заготовил впрок солидный задел. И все это ему не помешало управиться и со своим обычным заданием, которое он делал из месяца в месяц, растачивая целые серии особо точных деталей для прецизионных станков…
На Михаила поначалу «обижались» нормировщики, он сводил на нет их ориентировку на «среднего рабочего». Неловко чувствовали себя и молодые технологи. Они так старательно расписывали и рассчитывали техпроцессы, последовательность операций, необходимый инструмент. А он, этот «маленький Писарев», все по-своему переиначивал — и технологию, и последовательность операций, и даже инструменты. И результатов добивался — сверх ожидания — наилучших…
В конце концов технологи «рассердились» и предпочли вообще ничего не расписывать в технологической карте, если работа поручалась Михаилу. Ограничивались иногда простой пометкой «сделать согласно чертежу». И не сомневались — будет сделано.
Михаил действовал и действует в таком же духе… Технологи приходят теперь чаще всего посоветоваться с ним. Порасспросить, чем и в чем могут ему помочь, познакомиться с опытом, который можно бы перенять с пользой для других станочников. Его удивительная энергия, находчивость и изобретательность кажутся неистощимыми, нарастающими буквально с каждым днем.
Характерный штрих. Недавний его сменщик на координатно-расточном, человек высокого мастерства, но не устоявший перед «зеленым змием», был вынужден покинуть завод. Такое с ним, к слову говоря, случалось не раз и не два. Увольняли, потом брали опять… по причине безвыходности. Со станочниками и так зарез, тем более с такими. А они вдвоем с Писаревым обеспечивали весь цех на заточке…
Но чаша терпения переполнилась. Стало ясно, что непомерный любитель спиртного начал спекулировать своей независимостью. Уверен, что, как и прежде, простят, все равно без него никуда не денутся.
Однако на этот раз вышла у него осечка. Не простили. Уволили. Прошла неделя, другая, месяц. Приволокся опять на завод, а ему от ворот поворот. Не утерпел, полюбопытствовал: кто же на его месте? Ему ответили — никого. Он было возрадовался, попытался опять предложить свои услуги, уверенный, что все пойдет по-прежнему.
А ему вдруг отвечают:
— Нужды нет. Теперь Михаил один обеспечивает весь цех полностью!
Вот какой он, Писарев-маленький. Отец по этому поводу замечает в своей обычной лукавой манере:
— Не тот мал, кто ростом не взял. А тот, кто душой увял… (Он имел в виду сменщика Михаила.) Под «градусами» не очень-то расцветешь…
Михаил тихо, скромно, даже порой не очень заметно для окружающих набирал высоту… И когда к празднику 60-летия Октября стали подбивать итоги соревнования, оказалось, что он, Михаил, уже почти перемахнул через свою личную пятилетку и работает в счет 1980 года.
Выл как-то я у него дома и застал его за необычным занятием. Вместе с дочуркой наводили порядок в «голубином госпитале», устроенном Михаилом в оконном проеме. Как рассказывала мне Коринка, папа однажды подобрал на соседней улице голубку с перебитым крылом. Принес, накормил, сделал тщательную, по всем правилам, перевязку раненой птице. Сперва рана долго не заживала. Михаил консультировался со специалистами-орнитологами о методах лечения. Коринке сказал: