Ленинградцы — страница 27 из 79

— Назначаю тебя старшей сестрой в голубином госпитале. Будешь перевязывать, давать лекарства, кормить.

Черноглазая Коринка очень серьезно отнеслась к неожиданной «должности»: выхаживала птичку с любовью, нежностью, переживая за нее, радуясь вместе с отцом каждой примете выздоровления. Когда Михаил приходил с работы, Коринка ему «докладывала» о состоянии птицы. Пока длилось лечение, к «госпиталю» каждое утро подлетал и стучался клювом в оконное стекло другой голубь. Ворковал, взмахивал крыльями.

— О чем это он? — спросила Коринка отца. — Что ему нужно?

— Как что? Прилетел наведать подружку. Спрашивает: как поживаешь?

— А она?

— А она говорит: «Уже гораздо лучше. Девочка Коринка за мной хорошо ухаживает. Она просто молодец!»

— Ну и выдумщик ты, папка.

— Разве я неправду сказал? Разве ты ей не помогла?..

— Помогла… А откуда ты их слова понимаешь?

— По выражению глаз… Потом, если ты доброе дело делаешь, то и без слов все понятно…

Весной, когда распахнули окно, залетел за выздоровевшей голубкой ее дружок, и они оба улетели, покружив на прощанье над Коринкиным окном.

Девочка заплакала.

— Не плакать, радоваться надо, — сказал Михаил дочери, — раз вылечила птицу. Ведь не ради себя, ради птицы ты старалась. Ведь так, дочурка? — И пообещал ей подарить такое, что всегда будет напоминать о голубке и ее приятеле.

Коринка перестала проливать слезы. Удивилась: «Что за подарок? Ведь вернуть птицу уже нельзя». Но твердо знала: отец даже и в шутку не обманет.

В день рождения к девочке вернулись голубь и голубка… вычеканенные на тонком бронзовом листе. И запечатленные в момент «беседы» по обе стороны оконного стекла…

Коринка тогда еще не знала, что ее отец почти каждый вечер пропадает в художественной студии Дома культуры.


Вот так семья Писаревых в известном смысле слова стала задавать тон в цехе. Тем более, что эта семья снова и снова пополняла завод своими «кадрами». Подросла дочурка Вера. Павел Федорович и ее привел в цех. Вера, недавняя школьница, хоть и занимает в цехе наискромнейшую должность «распреда», а тоже стала «вносить свой вклад». Ведь от «распреда» зависит многое: подготовить наряд, чертежи, проследить, как загружены станки, чтоб никто не тратил времени попусту…

Ну, а тут подрос и третий сын, Коля. Он заканчивал ПТУ. Правда, с Колей все было сложнее. После окончания училища его распределили почему-то в строительный трест, и Писареву-старшему пришлось много хлопотать, чтобы отдали мальчишку на завод. При этом имелось в виду то, что Николая, возможно, по той причине, что был самым младшим в семье, излишне баловали старшие, а это сказалось на его характере. В отличие от «солидных» братьев, он, как говорилось в семье, проявлял шалопутство. Значит, тем более нужен был за ним отцовский глаз. Когда Николая в конце концов устроили на завод, в цех, где работал Писарев, он тотчас попросился на станок: «Хочу, как Саша и Миша».

Кого из сыновей любит больше Писарев-старший — вопрос, конечно, риторический. Но Александр — первый советчик по всем делам, как семейным, так и заводским. Бывает, засидятся оба допоздна, готовя выступление или материалы к докладу на рабочем собрании. И искренне радуются итогу: за минувшую пятилетку производительность труда в цехе возросла в полтора раза, потери от брака сократились вдесятеро. Исчезла штурмовщина, и новую пятилетку начали неплохо. Разумеется, это дело рук всего коллектива цеха, всех коммунистов и беспартийных, молодых и старых рабочих. А все же не сбросить со счетов и роли писаревской рабочей семьи. Особенно сыновей…

Навсегда запомнил Павел Федорович то уже давнее собрание, на котором Александра принимали в партию. Запомнил, как нерешительно вышел к трибуне Саша и тихо, запинаясь от волнения, рассказал о себе. А все, что он мог сказать, изложил в нескольких словах: окончил школу, поступил на завод, стал комсомольцем, разметчиком. Но это и так все знают.

Кончив говорить, Саша глубоко вздохнул. Ему хотелось поскорее пристроиться на скамье где-нибудь в задних рядах.

— Вопросы будут? — спросил председатель. — Нет? Тогда предоставим слово рекомендующим. Павел Федорович, прошу вас.

Павел Федорович волновался не меньше Саши. Многим парням из цеха давал он рекомендации. Но теперь было совсем другое — принимали его сына…

— Я знаю Сашу, виноват, Александра Михайлова, можно сказать, почти с самого его рождения. Он… он мне сын родной. Вот… И я, как отец и коммунист, рекомендую его. Рекомендую и несу ответственность…

В красном уголке воцарилась тишина. Волнение Писарева-старшего передалось присутствовавшим на собрании.

Павел Федорович почувствовал это. Но потом один за другим выступали рабочие, мастера. Все рассказывали, как здорово, с каким азартом Саша работает.

— Вот взять хотя бы такой случай, — делился своими впечатлениями мастер участка. — Забюллетенил наш расточник, а заменить некем. Все координатно-расточные станки загружены. А один, как на грех, простаивает, когда работы срочной — навалом. Обида — хуже некуда. Как быть? Хоть сам становись к станку. Впрочем, если бы даже пришлось, то, откровенно говоря, было бы не много толку. Ведь я-то сам из токарей… А тут вдруг Саша говорит: «Поставьте меня». — «Как это «поставьте меня», если ты совсем не по той специальности? Координатно-расточный — тонкая штука. С наскоку не освоить». А он: «Зачем с наскоку? Я уже давно к нему примерился. Могу заступить хоть сегодня». И что вы думаете? Встал за координатно-расточный и с ходу начал выдавать детали, будто сто лет работал по этой специальности. На сегодня у него пятый разряд. И уже сколько всяческих приспособлений навыдумывал и применил. И скольким помог! Одним словом, что там говорить! Весь в батьку своего, Павла Федоровича. В общем, писаревская традиция. От отца к сыну. И я за то, чтоб принять.

На том открытом партийном собрании сидел, притаившись где-то незаметно в самом углу, и юный Михаил. Смотрел, слушал, мысленно представлял себя в эти минуты на месте Саши. О чем он думал тогда, никому не сказал. Однако на другой день он то и дело украдкой приходил на рабочее место Саши, — тот ему что-то показывал на своем станке, объяснял. Потом они не раз оставались в обеденный перерыв, а потом и после смены…

Короче говоря, прошло немного времени, и Михаил сдал экзамен на «координатчика». И в соседнем цеху ему доверили самый новенький, самый совершенный координатно-расточный станок, который только что доставили на завод из Чехословакии.

Павел Федорович не обижался на такую «измену» профессии. И, откровенно говоря, подозревал с самого начала, что Михаил, для которого Саша с первых дней был добровольной «нянькой», последует его примеру. Сколько он помнит, старший брат всегда был для него объектом для подражания и обожания. Все, чем он увлекался в играх, в спорте, в разных поделках по дому, все перенимал Михаил.

Да, Павел Федорович не только не держал обиды, но в душе радовался: сыновья не ищут путей полегче да повыгодней. Берутся за то, что и им интереснее, и заводу сегодня нужнее…

Да, приходится взглянуть на вещи прямо. Ведь как ни приятно работать со своими сыновьями рядышком на разметке, но… Во-первых, благодаря ему же, Павлу Федоровичу, подготовлено разметчиков более чем достаточно. Во-вторых, благодаря множеству новейших приспособлений, значительную часть которых придумал и сконструировал сам Писарев, можно уже обойтись и меньшим количеством разметчиков. В-третьих, его труды на обучение сыновей отнюдь не пропали даром: навыки разметчика сгодятся в любой профессии, они приучают к скрупулезной точности и строгому расчету. Да и разве в профессии дело? Главное, чтоб в каждом жило его, писаревское, отношение к труду, где нет места ни своекорыстию, ни легкомыслию.

Да, всеми своими детьми он мог бы гордиться. Обе дочери — отменные труженицы. С Сашей и Михаилом — все ясно.

— Но о самом младшем, о Николае, не могу сказать, что без сучка, без задоринки. Прямо злость иной раз берет… И в кого только пошел! Он у нас шлифовальщиком работает… Ну и хлопот с ним набрались, я вам скажу… Представляете, был случай — прогулял. Он, видите ли, у приятеля на дне рождения выпил, у него и заночевал, а потом, конечно, голова трещит, на работу не вышел. Всей семье позор. Сроду никто из нас, Писаревых, себе такого не позволял. Ну что с ним сделаешь? Собрались мы всей семьей дома, выдали ему по первое число, а он хоть бы хны. Стал себе у зеркала, ухмыляется, примеривает фасонистую моряцкую фуражку с «капустой» и даже оправдываться толком не думает:

«Ну и что? Ну погулял, с кем не бывает?»

А я ему:

«Ты помнишь, чтобы кто-нибудь из нас всех себе такое позволил?»

Вижу, что на него не действует… Вижу, что на него «по-семейному» не повлияешь. Тогда попросил начальника участка собрать рабочее собрание. Собрались. И все сказали, что думают по этому поводу. Сидел Колька красный как рак. Потом он совсем оторопел, когда на собрании выступил отец. А когда председатель собрания спросил, кто, мол, еще желает выступить, подняли руки и оба брата, и сестренка. Такого он себе представить не мог. Задумался, понял, что даром ему не пройдет позорить рабочую фамилию. Ну, вроде бы стал перестраиваться помаленьку. Хорошо бы!

…С Павлом Федоровичем и его семейством мы встречались много раз и на заводе, и дома, и на его даче. В цехе он по причине своего недавнего перехода на «пенсионное положение» бывает не каждый день, а только тогда, «когда запарка и надо помочь». Кстати, как мне рассказывал начальник цеха, все Писаревы, «когда надо помочь, выручить», — тут как тут. Если бывает вдруг затор на разметке, то и сыновья Саша и Михаил немедленно вспоминают отцовскую профессию.

Павел Федорович показал мне ту уже почти легендарную разметочную плиту, за которой он проработал сорок пять лет.

Писаревская плита незримыми нитями связана со многими странами Европы и Азии. И неудивительно: за минувшую пятилетку станки этого завода, вошедшего в объединение имени Свердлова, буквально хлынули на мировой рынок.