— Что стряслось? — спросил капитан, убирая бритву.
— Радиограмма: «Шестнадцатого быть рейде Сиднея».
Вот так я и отправился сразу через экватор на своем первом пароходе. Было это в марте тысяча девятьсот шестьдесят девятого. А осенью того же года, так уж повезло, я оказался на пароходе «Коломна». Отплавал два круговых рейса на линии Ленинград — Роттердам.
Шквальный ветер рвал полосатый желто-синий флаг. Судно просило лоцмана. Капитан долго и безуспешно вел переговоры с диспетчером по радиотелефону.
— Не дадут, Сергей Иванович, — грустно сказал старший помощник Загороднев. В сложившейся ситуации не могла помочь и напористость Гончарова. На мачте лоцманской станции зловеще чернели сигналы штормового предупреждения.
— Черт с ними, — ругнулся Гончаров и приказал спустить флаг с желтыми и синими полосами. И сразу же забубнил по-английски динамик:
— «Коломна», «Коломна», «Коломна»! Надвигается шторм. Лоцмана не будет. Становитесь на якорь!
Капитан шагнул к лобовой переборке, схватил трубку и жестко ответил:
— Иду без лоцмана.
— Десять баллов! — предостерегающе напомнил прогноз диспетчер.
— Счастливо оставаться! — Капитан выключил рацию и перевел ручку машинного телеграфа на «полный». Вахтенный механик сдвоенным звонком доложил о выполнении команды.
Судно зарылось носом в серую волну, белые каскады обдали иллюминаторы ходовой рубки пузырчатой пеной. «Коломна» затряслась, как телега на ухабах. Картушка компаса ошалело зарыскала.
— Не зевать на руле!
У штурвала стоял практикант.
— Агеенко сюда. И объяви обстановку, Валентин Иванович.
Старпом понимал своего капитана с полуслова. По всему судну загремела трансляция:
— Агеенко, на руль! Внимание всему экипажу: получено штормовое предупреждение, принять меры.
Загороднев не сказал, какие. Экипаж знал свое дело в порту и в море. Задраили иллюминаторы, наружные двери. Боцман с матросами проверяли крепление палубного груза.
— Хорошо еще, что двугорбых нет, — сказал старпом.
В прошлом рейсе в загородке над четвертым трюмом путешествовали верблюды.
— Погоди радоваться, Валентин, — усмехнулся Гончаров, — как бы из нас самих верблюдов не сделали.
Последние три года «Коломна» одерживала успех за успехом. Выступив инициатором перевозки грузов в пакетах, на площадках, в стропах, сетках, а затем и в контейнерах, что значительно ускоряет погрузочно-разгрузочные операции и сокращает портовые стоянки, «коломенцы» делали за год по двадцать три круговых туда и обратно — рейса вместо обычных одиннадцати Навигационный период с заходом в Ленинград для «Коломны» не прекращался и зимой. Чистые доходы увеличивались в два с половиной раза. Расходы на переоборудование судна, его модернизацию давно окупились. «Коломна» приносила больше прибыли, чем некоторые океанские лайнеры. Перекрывала все нормы и плановые задания, от рейсовых до годовых. Почетные звания, вымпелы, диплом ВДНХ и серебряные медали, благодарности министра, — казалось бы, чего еще желать?
Одержимый коллектив во главе с одержимым капитаном искал и находил новые резервы, скрупулезно анализировал успехи и промахи, считал каждую копейку, боролся и добивался новых побед. Старый пароход грузоподъемностью всего в 3700 тонн стал правофланговым судном Балтики.
Эксперимент завоевал право на жизнь. Уже не приходилось доказывать экономическую выгоду и прогрессивность пакетирования и контейнеризации грузов. Взаимодействие экипажа судна с железнодорожниками, «Союзвнештрансом», ленинградскими портовиками становилось нормой. Не обходилось, конечно, без срывов, без обидных выпадов. Люди проявляют консервативность не только в силу инертности — и так бывает, что не хотят лишних хлопот для себя…
Тяжелая льдина помяла обшивку, пришлось стать в док.
«Загонял свою кобылу, Сергей Иванович! — с недобрым смешком сказал инженер. — Ребра наружу выперли. Тысяч десять за ремонт придется выложить».
Гончаров вспылил:
«Десять? Мы дали за зиму гораздо больше!»
«Да, тогда… игра стоит свеч», — отступил инженер.
«Мы не играем, работаем. Но государственные рубли считаем, как собственные».
В Голландии «Коломна» завоевала прочный деловой авторитет. Каждый второй понедельник советский пароход швартуется у Роттердамского причала фирмы «Пакхуд». Репутация «Коломны» — курьерская точность, полная сохранность груза, коммерческая честность — привлекает все больше клиентов. Иностранные отправители сами приезжают на судно договариваться на несколько месяцев вперед. Торговля ведь взаимовыгодное дело.
Но нашелся умник, который обвинил Гончарова ни больше ни меньше как в том, что он «старается для капиталистов».
«Я коммунист и стараюсь для коммунизма!» — ответил капитан «Коломны».
— Не в первый, не в последний, — включился в разговор второй штурман и печально дернул усиками.
Гончаров покосился на Митропольского и ничего не сказал.
Сухопарый жилистый матрос отстранил от руля практиканта.
— Курс? — переспросил капитан, он не расслышал доклада. Крутая волна с грохотом обрушилась на палубу.
— Курс двести пятьдесят!
— Starboard five!
— Что, Сергей Иванович?
— Только лоцманов по-английски понимаешь?!
В первые минуты вахты матрос Агеенко нервничал и ничего не мог с этим поделать. Потом он входил в норму и — лучшего рулевого желать не надо.
— Не психуй, Геннадий Васильевич, — мягко сказал капитан и повторил команду: — Starboard five.
— Стаабоот файф! — повторил Агеенко и переложил штурвал на пять градусов вправо.
— Стэди з хэлм.
— Есть так держать!
— То-то, — удовлетворенно буркнул Гончаров.
Из машинного отделения позвонил «дед», старший механик Шендеровский:
— Нельзя ли немного сбавить обороты?
— Нельзя, — отрубил Гончаров и добавил почти умоляюще: — Опаздываем, Пал Палыч. И от шторма уйти надо. Уж постарайся, «дедушка»!
— Постараемся, Сергей Иванович.
Палуба перекашивалась и мелко дрожала. Машинисты выжимали из «паровика» все, что можно, и больше того.
Судно запаздывало. Из Ленинграда вышли не вовремя и в Кильском канале торчали у каждого светофора. Пожалуй, выгоднее было недобрать груз и уменьшить осадку, не пришлось бы уступать фарватер. Но каждая тонна — золотые рубли!..
— Валентин Иванович!
— Да, — отозвался Загороднев.
— Хорошо бы в Роттердаме взять побольше «химии». Вместо слитков.
Химические продукты в перевозке дороже металла. Раньше «Коломна» отходила иногда с недогрузом, теперь имелась возможность выбора. Не безразлично и стивидорам, какие товары опускать в судовые трюмы. За годы совместной работы с администрацией стивидорной фирмы «Пакхуд» установился деловой и дружеский контакт. В международном партнерстве это немаловажно…
— Договоримся, Сергей Иванович.
— Пора быть плавучему маяку.
Здесь надо глядеть в оба: за маяком, слева но курсу — затонувший теплоход. Он сел на мель несколько лет назад и нанесен на мореходные карты. В штиль хорошо видна безглазая надстройка и обломанные мачты. Сейчас ничего не увидишь: водяная пыль и кутерьма вокруг.
— Право на борт!
— Право на борт! — эхом повторил Агеенко.
Волна забухала в скулу многотонным молотом.
— Руль на борту!
— Прямо руль. Лево не ходить!
Загороднев включил радиолокатор. «Вовремя», — мысленно похвалил Гончаров. Он любил своего воспитанника, гордился им. Жаль будет расставаться с таким помощником и соратником, а придется. Полгода, от силы — год, и можно выдвигать в капитаны.
На «Коломне» дорожат старыми кадрами, но не чинят препоны тем, кто уходит с повышением. А те, кто «не в жилу», сами не удерживаются.
Гончаров скосил глаза вправо, влево. Старпом, второй помощник, штурманский ученик… Третьего не видно. Свой штурман заболел, пришлось взять другого. Может быть, на один рейс, может быть, надолго. Впрочем, этот, судя по всему, не приживется. Плавает давно, а и на ступеньку не продвинулся. Всякое бывает, конечно, но тут, похоже, сам виноват. Растерял, что знал; английский — кое-как со словарем. В Роттердаме как вахтенный будет наверняка пустым местом. Придется ставить второго.
— Роман Николаевич!
Митропольский подтянулся.
— В Роттердаме — первая вахта.
— Ясно, Сергей Иванович.
— Третьего сюда.
Штурманский ученик направился к выходу.
— Не надо, — остановил его капитан. — Старший помощник.
Загороднев объявил вызов по судовому радио.
Третий валялся в койке и проклинал себя, что так легкомысленно отнесся к словам приятеля, с которым плавал когда-то на лесовозе. Они встретились в отделе кадров, можно было еще переиграть назначение и не идти в этот т р а м в а й н ы й р е й с, не связываться ни с «Коломной», ни с Гончаровым.
«Ты? К Гончарову?! — удивился приятель, знавший Гончарова по «Ирбитлесу» и «Эстонии». — Он у нас на «пассажире» старпомом был. Гонял всех — жуть! Но порядочек, справедливость отдать надо, был классный, не подкопаешься! Другим спуску не даст и себя не щадит. Дважды на берег снимали из-за сердца. Его потому и на «домашнее» судно перевели. В дальние рейсы доктора не пускают. Но, скажу тебе, «Коломна» — тоже не мед. Ребята выматываются там до предела. Но, справедливость отдать надо, и зарабатывают прилично, за каждый рейс — премия».
«Премия — это хорошо, — подумал третий, — да какой ценой!..»
«У Гончарова не поспишь. Одержимый мужик!»
Третий недолюбливал одержимых. Ни к чему за завтрашним днем гнаться. Ложись, солнце и без тебя встанет.
Ну, к чему, например, полезли сейчас в зубы шторму? Десятки капитанов в Киль-канале отстаиваются. И у лоцманской станции четверо пережидают: финн, два норвежца и немец. Тоже не робкого десятка, да благоразумные, как все нормальные люди. А этот…
— Третьему помощнику капитана подняться на мостик. Немедленно, — прогремело радио.
«Ну вот, и отдохнуть не дадут…» Третий нехотя вылез из койки. Каюта ходуном ходила, переборки стенали и скрипели, как старые стулья под непосильной тяжестью. Часы, нацепленные пряжкой на крючок, раскачивались маятником. «Доскачемся, — с тоской подумал третий, — пока на банку не налетим или надвое не переломимся».