Само собой, на высоком уровне и навигационная техника. И штурманская — не сумеречный закуток, а часть рулевой рубки, отделенная от нее остекленной переборкой и боковыми портьерами. В общем, очень мне там понравилось, даже не удержался от соблазна постоять на месте рулевого. Встал — и…
Живешь, работаешь — все как у людей. Но в один прекрасный день, отложив все дела, едешь в порт, вскарабкиваешься по трапам, робко вступаешь на ходовой мостик, прикасаешься к штурвалу, и в крови начинает бродить вино путешествий…
Я ходил в плавание, как в несбывшуюся мечту. Война круто изменила намеченный в юности курс. Вместо инженера-судоводителя стал артиллеристом, потом инженером, а в море попал уже как литератор. Для того чтобы написать о труде моряков, надо непременно самому прочувствовать их жизнь и работу. Впрочем, как и всякую другую жизнь и работу.
С отчаянной энергией хрестоматийного студента в ночь перед экзаменом я штудировал теорию и овладевал практикой. За первые сорок дней научился зачищать трюм, отбивать старую краску и «шкрябать» ржавчину, окрашивать меховым валиком трюмные крышки, укрощать анаконды манильских канатов — да мало ли что еще! Мой наставник по штурманскому делу второй помощник капитана Геннадий Иванович Софонов, сраженный моими феноменальными успехами, даже доверил мне однажды самостоятельно уложить в футляр секстан. Сворачивать и убирать в ячейки рундука сигнальные флаги он мне и раньше позволял. Все остальные мои действия неусыпно контролировались боцманом Бекишевым и штурманом Софоновым. А ведь я уже не только запросто находил звездный ромб Ориона и не удивлялся, что луна возлежит на спине, как ей и полагается в южном полушарии. Я знал даже точный ответ на вопрос-розыгрыш: «Как определить место положение судна в открытом океане без приборов и при нулевой видимости?» — «По опросу местных жителей!»
И вот однажды ночью мы шли по сложному лабиринту между южной оконечностью Австралии и сонмом безлюдных островов Форти-Фут-Рокс. «Сорокафутовые скалы» и на близком расстоянии плохо берет локатор. Вначале еще была луна. Луна была похожа на шарик черносмородинового мороженого в хрустальной вазочке с отбитой ножкой. Потом остался лишь линзовый срез донышка, а вскоре и он исчез, будто разбитую посудинку выбросили в море. Мы шли в густой темени. Капитан поднялся на мостик и не ушел, пока не миновали опасную узкость. Наконец безжизненные и коварные скалы остались за кормой.
«Ну что, — шутливо обратился ко мне капитан, — повернем судно?»
Я никогда не заблуждался в своих полномочиях, тем более — в море, но оценил капитанский юмор и отозвался в тон: «Можно, Сан Саныч, пора». — «Тогда становитесь на руль».
Из остолбенения вывел меня вопрос: «Какой курс?» Я ринулся к рулевой колонке. «Курс 250!» — громко доложил. «Курс 270. Руль вправо».
Спокойный голос капитана вернул мне уверенность, но ничуть не принизил счастье моего звездного моряцкого часа. И я с а м повернул пароход.
Теперь на «Варнемюнде» вспомнилась и та ночь, и затемненная рубка с волшебно подсвеченной снизу картушкой компаса, и Сан Саныч, капитан «Ватутино» Александр Александрович Николин…
А. А. Николин, председатель совета капитанов, капитан-наставник Балтийского морского пароходства:
Мы с Юрием Ивановичем старые знакомые. Учились в одно время, вместе плавали на «Дмитрии Пожарском», он — третьим, я — вторым штурманом.
Юрий Иванович — прекрасный товарищ, надежный друг. Капитан по призванию.
Картушка компаса «Варнемюнде» стояла на нуле. Нестерпимо захотелось повернуть штурвал, я даже прикоснулся к нему, но отдернул пальцы. На чужом судне, как в музее, — «руками не трогать!». Между прочим, и на родном пароходе не рекомендуется что-либо крутить и вертеть не на своем рабочем месте. Мечтать, пожалуйста, можно. Вот я и размечтался, представил почти физически осязаемо, что плыву на «Варнемюнде».
…Капитан Павлов, чуть сутулясь, как большинство людей высокого роста, прохаживался по палубе. Двадцать четыре шага туда, двадцать четыре — обратно. Крупная зыбь приподнимала и опускала теплоход. Где-то свирепствовал шторм. Собственно, не где-то, капитан знал метеосводку. Местную сводку. Еще с «Ижевска» привык держать связь не только с Москвой, но и с советскими судами погоды в Северной Атлантике. Только сейчас капитану было недостаточно знать цифры и общие фразы скупой радиосводки.
«В Северной Атлантике… — думал Павлов (а я точно знаю, о чем он мог думать, он мне подробно рассказывал о своей штормовой стратегии и тактике). — В Северной Атлантике штормы обычны. Движения их изучены метеорологами, пути и маршруты определены. Уйти от опасной встречи не так сложно. Или переждать, отстояться».
Капитан мерял рубку. Туда — сюда, двадцать четыре шага от переборки до переборки. Двадцать четыре… Ровно столько, двадцать четыре года, половина жизни, связано с морем… Двадцать четыре… Случайное совпадение. Впрочем, случайность — проявление закономерности.
«Циклический характер тайфуна можно и нужно использовать. «Ухватиться» за кромку вихря, попутную судну, тогда волна и течение будут способствовать продвижению вперед. Но — ни минуты промедления, не упустить момент! И надо точно знать карту погоды. Кто любит покой или рассчитывает на авось, тому не совладать с Западным ветром, с Природой». — Юрий Иванович поймал себя на мысли, что называет стихию с большой буквы, как «парусный капитан» дедушка Яша…
А. Г. Павлова, мать капитана:
Юра… Для меня он, сами понимаете, Юра… Он очень любил рисовать корабли. Больше всего — парусные. У нас до войны сосед был в квартире, Яак Густавович, старый парусный капитан. Он строил изумительные модели! Юра просиживал в его комнате целыми днями. Они очень дружили, сын мой и капитан. Но Юра и не мечтал, не смел мечтать о морской жизни. После того как он тонул… Мы чудом откачали его, а второго мальчика так и не спасли… После того трагического происшествия Юра панически боялся воды…
Больше всего на свете Юра любил рисовать кораблики. По листам шершавого ватмана неслись со вздутыми парусами гафельные шхуны, трехмачтовые барки, фрегаты, каравеллы; стремительные и элегантные клиперы стригли белое руно волн.
«В дословном переводе с английского «клипер» — это „стригун“» — так объяснил дедушка Яша, как фамильярно называл Юра заслуженного капитана Яака Густавовича. От юнги до капитана ходил он под парусами на грузовых судах, а в последние годы — на учебной баркентине. Бывшие многочисленные ученики-практиканты давно стояли на капитанских мостиках стальных кораблей. Яак Густавович признавал прогресс, отдавал должное молодому поколению, но всегда подчеркивал: «Я был настоящим капитаном, п а р у с н ы м».
До последнего вздоха пронес он свою фанатичную преданность крылатым кораблям. Отдавал им сердце и золотые руки, мастерил новые и восстанавливал старые модели для музея. Большая комната, глядевшая широким окном на Крюков канал, всегда пахла табаком, воском, клеем, эмалью, лаками. Странную волнующую смесь этих запахов Юрий Иванович запомнил на всю жизнь.
Как и образ замечательного моряка и умельца. Жилистые руки с длинными пальцами осторожно и ловко крепят к тоненькой мачте шелковую трапецию фор-марселя. Дедушка Яша работает, творит и одновременно посвящает своего юного друга в тайны самой романтичной профессии на земле.
«Корабли всегда с характером, как люди. Одинаковых кораблей нет. Свой характер, свой нрав, авторитет, репутация. Да, и о кораблях говорят и отзываются по-всякому. Но настоящий моряк должен любить свой корабль, каким бы он ни был. Любить и познать его со всеми достоинствами и недостатками, приспособиться к своему кораблю. Тогда будет верный союз в борьбе с Морем и Ветром.
Это мы, люди, восхищаемся Морем и любим его. У Моря нет сердца, оно слишком велико и могущественно. С Морем надо всегда быть начеку! И не бояться его. Только бесстрашные и стойкие выходят победителями из гибельных схваток…
На парусных кораблях плавали настоящие моряки. Там человек был один на один с Природой, рабом и повелителем Ветра и Волн. О, то был честный рыцарский поединок. И великое искусство. На железных пароходах совсем не то, главное — машина, точность, а не душа…
Моря и Ветры тоже разные. Свое лицо, свой характер. Владыка всей Северной Атлантики — Западный Ветер. Восточный Ветер — тоже владыка, но совсем дикий, без капли благородства… Настоящие капитаны знали все Ветры, их нравы и обычаи…»
— Юрий Иванович, готова.
Капитан непонимающе посмотрел на штурмана, не сразу вернулся из мысленного путешествия в далекое уже довоенное время.
Штурман держал карту погоды, принятую на факсимильный аппарат из Канадского метеорологического центра.
На полуметровой почти квадратной ленте коричневые линии, знаки, цифры: тонкие контуры материков, четкие изотермы и изобары, острые, нервные стрелы ветров, характеристики облачностей, тенденции к изменению погоды…
— Волнение тоже взяли?
— Да, Юрий Иванович.
На другой карте, карте волнения, графические и числовые данные направления, высоты волнового движения в морях и океанах.
Теперь капитан и его помощники были вооружены полной картиной океана. Они видели ее и могли принимать решение. Научно обоснованное, разумное, творческое, смелое. Не убегать от шторма, подчинить его судну.
Павлов возвратился в рулевую, вышел на крыло, долго всматривался в свинцовые взлохмаченные тучи. С выпуклого горизонта двигались гигантские валы. В тросах такелажа завывал ветер.
Капитан вошел в рубку, прикрыл дверь. Стало тише.
— Курс? — негромко спросил капитан рулевого.
Я быстро глянул на картушку компаса. Она стояла на нуле…
И судно стояло, лагом к другому теплоходу, у причала Лесного мола. Я был один в рулевой рубке. Отсюда, сверху, «Клин» выглядел скромнее, чем с берега. Я смотрел на матроса, шагавшего по главной палубе «Клина», как с крыши пятиэтажного дома.
Все пароходы на свете хорошие, но я бы, например, с радостью пошел в море на «Варнемюнде». Если бы да кабы…