Ленинградцы — страница 39 из 79

Хьюстонский делец мистер Н. прекрасно владел русским языком. Он родился и жил в своем бывшем отечестве до 1918 года. Трезвый, умный, расчетливый стратег понял раньше других обреченность контрреволюции и раньше, других покинул родину. Покинул ее не с пустыми руками, удачно пустил в оборот свои капиталы и безбедно прожил до глубокой старости в Хьюстоне. Но за пятьдесят шесть лет ни один «красный» не переступил порога дома мистера Н. Первым человеком из Советской России стал для мистера Н. капитан теплохода «Варнемюнде» Ю. И. Павлов.

Портовый агент, с которым мистер Н. имел деловые связи, много рассказывал о советских судах, экипажах, капитанах. Мистера Н. особенно заинтересовал Павлов. Очень уж восхищался им доверенный компаньон. Были и деловые причины для встречи мистера Н. и Павлова.

Капитан Павлов принял приглашение, принял к сведению и откровенные предупреждения агента относительно мистера Н. и его моложавой супруги, американки. «Она почему-то особенно ненавидит Советский Союз», — сказал извиняющимся голосом агент.

На званом обеде гостей было немного, только ближайшие друзья хозяев. Но обед все-таки был  з в а н ы м, гости явились при полном параде. И хозяйка, стандартная блондинка с перламутровой улыбкой, была одета просто, но элегантно. Хозяин же…

Он встретил капитана в теплой кофте, в галифе с лампасами, в толстых носках ручной вязки и домашних туфлях. Не потому, что так оберегал свое здоровье, хотя в восемьдесят восемь лет это естественно. Потомственный дворянин и аристократ не мог себе позволить полностью снизойти до русского «мужика», выбившегося благодаря большевикам «из грязи в князи». И в первый момент встречи мистер Н. был даже весьма доволен произведенным впечатлением. Но капитан-«мужик», как велит этикет «большого света», лишь мельком глянул на странное для такого случая одеяние хозяина.

Мистер Н. в душе подосадовал на свою явную оплошность, или просчет, или черт его знает еще что. Расправил костлявым прямым пальцем седые усы и беззвучно сдвинул запятки тапочек.

— Генерал Н. Михаил Федорович, — представился он гостю и, твердо глядя в глаза ему, веско добавил: — Монархист.

— Капитан Павлов Юрий Иванович. Коммунист.

— Прошу к столу, — сглаживая неловкость, певуче произнесла хозяйка по-английски. И сказала капитану нечто из банального арсенала любезностей. Павлов ответил ей в том же тоне.

— О! Вы отлично говорите по-английски, мистер Павлов.

Остальные гости оживились, и вскоре застольная беседа пошла обычным чередом. Генерал почти не участвовал в разговоре, только слушал. Минут через двадцать он, так же молча, поднялся, жестом велел всем оставаться, не обращать на него внимания, и удалился по деревянной лестнице на второй этаж. Воротился он скоро, в легком светлом костюме, в модных полуботинках.

— Жарко что-то, — объяснил он свое неприличное в процессе обеда переодевание. — Извините уж старика, Юрий Иванович, за такую непосредственность, все-таки восемьдесят восемь…

— Ради бога, Михаил Федорович, к чему излишние церемонии…

Капитан все-таки щелкнул генерала за носки и тапочки. Любезно, по-светски, тонко.

— Это все ты придумала, — никого не стесняясь, сделал жене выговор генерал. В конце концов он был в собственном доме, и терять ему уже было нечего. Вот тогда-то генеральша и показала свое жало. И рапиры скрестились…

Гости, как завзятые болельщики, вначале с интересом следили за поединком. Но преимущества советского капитана были настолько явными, что бой следовало прекратить. Однако сделать это мог только хозяин, генерал. Симпатии его все больше склонялись в пользу Павлова, но генерал не спешил. Более того, он, казалось, получал удовольствие, слушая и созерцая застольную баталию. Русский капитан действовал спокойно, уверенно — и благородно: сохранял собственное достоинство и щадил злобную, но, в сущности, бессильную противницу. По когда супруга пошла на совсем уже недозволенный и наглый выпад, генерал громко сказал ей с ледяной вежливостью:

— Милая, вы знаете, как я люблю вас, но если вы позволите себе еще один раз подобную беспардонность, и вынужден буду повесить вас вон на той березе. Как мне ни будет жаль вас, моя милая.

Миссис Н. попыталась отшутиться:

— Вы, как всегда, полны юмора, дорогой мой.

Генерал не ответил и пригласил гостя прогуляться по садику.

— Хочется по-русски наговориться, — сказал старик, — с настоящим русским человеком… Позвольте взять вас об руку, Юрий Иваныч… Живу, как видите, в полном достатке, но жизнь, увы, прошла глупо и бездарно… И в тоске, — закончил он уже совсем тихо.

И Павлову в тот момент по-человечески стало жаль старого, совсем уже старого и несчастного человека. И еще он подумал, что генералу, наверное, уже трудно ходить в костюме и полуботинках на толстой тяжелой подошве. Ему бы в кофте, носках, тапочках шаркать.

— Боже мой, боже мой, как глупо и бездарно прошла жизнь, — повторил Н. — И ведь что особенно обидно мне: я один из первых понял бесполезность сопротивления и не запятнал свою совесть перед русским народом, но пойти за ним не смог. Не смог… Простите меня.

Он говорил не с Ю. И. Павловым, а с персонифицированным СССР, с Советским Народом. Капитан понимал это. И он ничего не ответил.


Беседа наша затянулась. Пора было и честь знать.

— Юрий Иванович, — сказал я, — еще два вопроса. Можно? Ваше капитанское кредо и ваш любимый капитан, учитель ваш.

Он не раздумывал, ответил сразу:

— Капитан — не просто командир судна, а пример для экипажа. Должен служить примером. Будь требователен к себе, выполняй все, что полагается по службе, не делай себе никаких снисхождений. Только тогда можно с чистой совестью требовать того же от подчиненных. А любимый капитан мой — еще с «Архангельска», Серогодский Федор Николаевич. Настоящий мореход, прекрасной души человек был…

Он задумался, улыбаясь своим воспоминаниям.

— Федор Николаевич всегда провозглашал один и тот же тост: «Да отвратит судьба свой лик суровый от всех ведущих в море корабли!»

Длинная беседа разбередила в душе Павлова память о всей трудной и счастливой жизни. Произнес как бы про себя:

— Вот уже и перевалил экватор жизни. На берег уже сманивают, предлагают хорошие должности. А не хочется, трудно расставаться с морем. Невозможно…

— Вы и юбилей свой в море отпраздновали?

Он взял с полки стопку радиограмм. Одна из них была из Москвы.

Т/Х ВАРНЕМЮНДЕ КМ ПАВЛОВУ

КОЛЛЕГИЯ МИНИСТЕРСТВА ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕТ ВАС УВАЖАЕМЫЙ ЮРИЙ ИВАНОВИЧ ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЙ ДАТОЙ ВАШЕЙ ЖИЗНИ 50-ЛЕТИЕМ ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЖЕЛАЕМ ВАМ СЧАСТЬЯ ХОРОШЕГО ЗДОРОВЬЯ И УСПЕХОВ РАБОТЕ

ГУЖЕНКО

Я уходил с «Варнемюнде» хмельным от впечатлений. Еще раз, уже издали, оглянулся на судно, на его необычный силуэт. И теперь совсем по-другому он мне представился — Корабль, оседлавший Дельфина. На таком корабле, с таким капитаном!.. Вино путешествий стучало в висках и в сердце.

ПРОЩАНИЕ

Для Виктора Ивановича Ершова теплоход «Ватутино» тоже был первым. На нем он впервые пошел в море в новой для себя роли первого помощника капитана. Там он испытал первые радости и первые сложности заместителя по политической части. Быть может, оттого до сих пор четко помнит имена и фамилии всего экипажа, большие и малые события на «Ватутино».

В беседе с ним перебрали почти всех: кто, где и кем сейчас. Второй штурман, Сафонов Геннадий Иванович, — капитаном на теплоходе «Николай Тюльпин», бывший четвертый плавает старпомом, а кто и списался уже на берег.

— А помните, — сказал я, — таксиста-моториста?

— Которого ребята прозвали «романтик длинного рубля»? Этого сразу выпроводили. И сам понял, что не в свою стихию полез.

Тут я, конечно, не преминул высказаться насчет призвания.

— Призвание — не призвание, а соответствовать везде надо, — с твердой убежденностью произнес Виктор Иванович. — Иначе плохо и для дела, и для самого человека… А с тем я как-то повстречался. В машину к нему сел. Он ведь обратно в свой таксомоторный парк возвратился. В передовиках ходит. На своем месте человек. И море ему впрок пошло. На всю жизнь урок получил. Между прочим, он еще долго присылал на «Ватутино» поздравительные телеграммы к праздникам.

И я не один раз слал радиоприветы друзьям-ватутинцам. С берега и с моря, когда плавал на пароходе «Коломна».

Ершов словно отгадал мои мысли.

— Вчера дали вашей «Коломне» последний гудок, — произнес он с негромкой грустью, — проводили к последнему причалу.

Есть такая печальная и торжественная традиция: когда старое судно исключается из реестра действующих, все суда, что стоят в тот день в Ленинградском порту, салютуют ветерану длинными гудками. Ушла на завод в автогенный крематорий и «Коломна», завершилась ее морская судьба. Спущен флаг, экипаж покинул борт, последним сошел капитан…

— Знаю, — сказал я Ершову. — Мне начальник пароходства говорил…

Борис Алексеевич Юницин (сейчас он уже не начальник пароходства в Ленинграде, а заместитель министра Морского Флота СССР), прежде чем начать беседу о проблемах международных линейных и контейнерных перевозок, сам задал мне несколько вопросов. Потому и вспомнил о «Коломне». Он назвал бы этот пароход, даже если я не плавал бы на нем. «Коломна» четверть века славно трудилась на Балтике и на международной голландской линии выступила зачинателем контейнерных и пакетных перевозок. Контейнеры заимствовали у железнодорожников, поддоны сбивали из досок сами. Экипаж одним из первых завоевал звание экипажа коммунистического труда, первым предложил и комплексный договор с докерами для ускорения обработки судна в порту. Но и от портовиков не нее ведь зависит: подведет наземный транспорт, не подкатят в срок вагоны и автомобили… Потому-то и планы свои пароходство могло составлять лишь на месяц вперед.

Понадобились годы, чтобы от частных комплексных договоров на социалистическое соревнование со смежниками перейти на совместное комплексное планирование. Моряки, порт, железнодорожники, автомобильный транспорт, речники — взаимосвязаны непрерывным планом-графиком.