«С октября прошлого года, — сказал мне Юницин. — работает координационная группа из представителей Ленинградского транспортного узла и областного комитета партии. Теперь мы имеем на каждое — каждое! — судно непрерывный план-график на три месяца. Это большое дело, серьезный шаг вперед».
Нынче уже нет надобности рассказывать об этом подробно. Всем известно мартовское, 1978 года, постановление Центрального Комитета КПСС, в котором одобрена инициатива коллективов моряков, железнодорожников, автомобилистов и речников Ленинградского транспортного узла, установивших между собою трудовое содружество.
Сегодня ленинградские моряки перевозят в три раза больше грузов, чем весь торговый флот старой России. В том числе сорок процентов — в пакетах и контейнерах. А началось все у нас, на Балтике, с маленького пароходика, трудно даже сопоставимого с «Магнитогорском»: дедвейт меньше в пять раз, мощность судовой машины — в десять!
Есть что и есть на чем перевозить!
Нет, не случайно беседа с Б. А. Юнициным пошла с упоминания «Коломны». А уже в конце нашей встречи он сказал мне:
— «Магнитогорск» сейчас дома, сходите.
— О вас я тоже узнал от начальника пароходства, — запоздало сообщил я Ершову.
Он молча кивнул. Мысли его были где-то не здесь, в каюте. Дома, в семье, у внуков. Или уже в море.
Мы попрощались.
С высоты главной палубы «Магнитогорска» просматривался весь терминал. Плотные ряды дюралевых контейнеров, ажурные поддоны на колесиках…
Автобуса долго не было. Я смотрел на гигантский корпус «Магнитогорска» с аршинными буквами BALTATLANTIC LINE, а думал о «Коломне».
О «Коломне», о старых друзьях и товарищах…
Портовый катер ждал меня, как адмирала: едва я ступил на борт, он отвалил.
Мы плыли по фарватеру мимо судов. Многие носили имена людей, городов, республик: «Профессор Визе», «Комсомолец Латвии», «Новодружеск»… С «Комсомольцем» мы когда-то встречались в Бремерхафене, «Новодружеск» ходил на Австралию…
Недалеко от бразильца из Рио-де-Жанейро грациозно покачивалась на легких волнах учебная баркентина. На крышах пакгаузов и истерзанных брусьях причалов ворковали голуби.
Минут через десять мы уткнулись в Канонерский остров.
Жилые дома, дощатый тротуар, заводская ограда, новенькая проходная.
— Как на четвертый док пройти?
— А вот он!
Гигантский коробчатый желоб из стали и бетона был рядом. Внутри дока стоял, как в сомкнутых ладонях сказочного великана, корабль. Он был весь на виду с торца, от киля до клотика. Нет, макушку сигнальной мачты нельзя было разглядеть снизу, — закрывала прямая широкая корма. А на корме… Я знал, что он есть, но все равно вздрогнул от неожиданной встречи. И мгновенно вспомнилась наша последняя беседа с ним, еще живым…
Без должной тренировки и от неумеренного любопытства я подпортил зрение в австралийском рейсе. В тропиках переход из уютного полумрака каюты и коридоров на слепящий океанский простор слишком контрастен. Пришлось идти к врачу. В поликлинике, у двери окулиста, я и повстречался с Александром Андреевичем. Поэт выглядел больным и старым, но — старый солдат! — держался молодцом на людях.
— Вы-то сюда зачем? — спросил, поздоровавшись, щурясь лукаво.
Я пояснил, что за очками.
— В такие-то годы! — проокал он с шутливым укором.
— А вы, Александр Андреевич?
— Да вот, понимаешь, «мартышка к старости слаба глазами стала»…
— Что вы! — поддержал я веселый б о л ь н и ч н ы й разговор, когда со щемящим сердцем несешь розовые благоглупости. — Какая старость! И сказал же поэт: «Дед мой Прокопий был ростом мал. Мал да удал, да фамилию дал!»
Прокофьев вдруг остро уставился на меня, потом спросил осторожно:
— Вы это… что… специально выучили?
— Нет, Александр Андреевич, сразу как-то само запомнилось, — признался я легко и беспечно. Да так оно и было на самом деле.
Он молча покивал и дрогнувшим голосом вымолвил:
— Это самое трудное, самое важное… Всю жизнь мечтал писать такие стихи, чтоб сразу запоминались людям.
Из глаз его выкатились две крупные слезы и впитались в морщинистые щеки. Как дождевые капли в иссохшую землю.
Не предполагал я тогда, что вижу поэта в последний раз…
Контейнеровоз «Александр Прокофьев» стоял в сухом доке между водой и небом как памятник на пьедестале.
А Загороднев Валентин Иванович совсем не изменился! В русых волосах ни сединки; спокойные, молодые, как прежде, глаза. И, чувствуется во всем, по-прежнему скромен до застенчивости. Он и пароход свой, контейнеровоз новейшей конструкции, построенный и целиком укомплектованный отечественным оборудованием на херсонском заводе, показывал тактично и скромно. Но и не умаляя достоинств.
Да и сам теплоход, внутреннее обустройство его и внешние формы, сконструирован и создан эстетически скромно, просто, рационально. Прямые линии надстройки, красивый обвод и — ничего лишнего. Ни привычного частокола мачт и стрел, ни уродующих профиль тамбучин — стальных сараев на палубе. Ничего, что крадет полезную площадь.
Контейнеры заполняют глубокие трюмы, ровными штабелями стоят на всей палубе.
— Сколько берете, Валентин Иванович?
— Пока вмещалось триста пятьдесят восемь.
— Пока! На «Коломну», помните, с трудом влезало тридцать шесть! А по дедвейту она всего лишь в полтора раза меньше «Александра Прокофьева».
— Да, примерно, — согласился Валентин Иванович. — Но это же контейнеровоз. Специализация.
Тут я и поинтересовался тайной этой недоговоренности — «пока». И вообще, не очень понятно, почему судно, вступившее в строй 21 марта 1975 года, в мае 1977-го уже стало на ремонт.
— Для реконструкции, — сказал обыденным голосом Загороднев. — Места много пропадало зря, теперь будем брать четыреста. И остойчивость улучшится.
— Неугомонный вы народ! — не сдержал я своих эмоций и тотчас почувствовал неловкость за это. — Ничем вам не угодишь.
Последнее, хотя и сказано было с потугой на юмор, Загороднев принял всерьез.
— Почему же, судно хорошее, не жалуемся пока…
Взгляды наши встретились, и мы разом засмеялись.
— Посмотрим пароход?
— С удовольствием!
В рулевой рубке автоматика, дистанционное управление главным двигателем. Капитану не нужно просить стармеха «не держать дизеля». Да и некого: на вахте у машины один человек. Но больше всего Загороднев радуется и гордится подруливающим устройством:
— Собственный буксир! За первый же год оправдал свою стоимость.
И штурманская, и навигационное оснащение — новейшие. И радиолокаторы самые совершенные — «Океан». Дальность порядка ста километров и главное преимущество перед «Доном» — на экране истинный курс. Смотришь, как в лобовой иллюминатор.
— Здорово! — опять не удержался я от восклицательного знака.
— Вообще да…
— Опять — «пока»?
Загороднев улыбнулся:
— Нет, другая забота. Штурманов расхолаживает, отвыкают на крыло выходить. В локаторе лучше видно, и ветер не дует…
— К этому идем, Валентин Иванович. Избавились от машинной вахты, следующий этап автоматизации — штурманы…
— Э, нет! — поспешно запротестовал капитан. — Судно — не луноход!
Да, о кораблях без экипажа на борту еще рановато загадывать. И навряд ли человечество откажется когда-нибудь от счастья мореходства, от рыцарского единоборства с грозной стихией. И пока будут ходить по морям и океанам корабли, на борту всегда будет капитан, судоводитель.
«Да отвратит судьба свой лик суровый от всех ведущих в море корабли!»
Да отвратит! Сегодня и всегда.
Алексей ЕльяновТАКОЙ ХАРАКТЕР
Он так и сказал: «Не скрываю, я фанатик. И вообще, люблю фанатиков своего дела».
Слово «фанатик» он произносил с чувством. Мол, поймите правильно, я говорю о степени заинтересованности человека в своем деле. Не по мне вялые исполнители, у которых все лишь бы как-нибудь…
Горячая натура, живой ум обычно притягивают, ведут за собой, и очень скоро я попал под обаяние Игоря Николаевича Семенова.
Ему сорок четыре года, но выглядит он значительно моложе. Не пьет, не курит. У него атлетическая фигура, открытое, чисто выбритое лицо. Ясные, все подмечающие глаза. Волосы густые, с рыжиной, зачесаны назад и набок, как это было модно когда-то давно. В речи, в жестах сдержанная сила. Он ничего в себе не утаивает, не видит смысла таиться. Достоинства и недостатки — все при нем, все на виду, уж какой есть, таким и принимайте. Или — не принимайте…
Разговор шел в доме Игоря Николаевича, в его комнате с широким окном. Я расположился в кресле, пробегал глазами статью в журнале «Машиностроитель». Статья называлась «Летучий суппорт» и начиналась так:
«Новаторами Ижорского завода им. А. А. Жданова И. Н. Семеновым и В. Н. Яковлевым сконструирован летучий суппорт для расточных станков, обладающий рядом преимуществ перед другими конструкциями. С его помощью можно производить сверление и расточку отверстий, выточку канавок и углублений, расточку конических отверстий с различными углами конуса, фрезерование и другие работы…»
— Без этого суппорта теперь не может обойтись ни один расточник, — сказал Игорь Николаевич, и в голосе его не навязчиво, но явственно звучали гордость, радость, удовлетворение.
Хозяин дома сидел напротив меня на стуле, его плотная фигура внушительно возвышалась надо мной. В доме было светло, чисто, добротно — было здесь все, что обыкновенно для семьи с хорошим достатком. Жена тоже зарабатывает неплохо, она инженер на Ижорском заводе, специалист по покрытиям.
Игорь Николаевич подсунул мне какой-то иностранный журнал с цветной вкладкой. На ней был изображен гигантский станок, рядом с которым человек казался лилипутом.
— Это расточный, итальянец «Инноченти». Такой вот у меня… Толщина человеческого волоса шесть сотых миллиметра, а я могу снять сотку.
И вдруг взорвался: