Здесь в годы первой пятилетки дед и отец делали первый в стране блюминг, с заводом связали свою жизнь и мать, и братья. Отсюда по комсомольскому призыву отец уходил в авиацию, а дед в буквальном смысле до последнего дыхания работал на формовке. В том числе и в годы блокады, когда гитлеровцы обстреливали Ижорский прямой наводкой.
Сейчас, конечно, завод не узнать. Дело не только в том, что за последние десять лет он вырос почти вдвое. Это совершенно новое предприятие, которое опять рождается заново. И потом — продукция-то совсем другая: мощность выпускаемого энергетического оборудования в настоящее время должна возрасти почти в пять раз.
Что же значит это для меня, рабочего? Новый чертеж, новая технология, новая оснастка, новые приемы труда… Требования к точности, качеству исполнения неизмеримо повышаются… Надо постоянно учиться и переучиваться, думать, искать. Попробуй остановись — сразу отстанешь…»
Статей много. Представление о них дают уже сами заголовки: «Недостатки приносят огорчения», «Обеспечить выполнение коллективного договора», «Трудности, которых могло и не быть», «Откликнулись и забыли», «Непробиваемое равнодушие», «Чем работать станочнику?» и т. д.
Когда Семенов комментирует свои выступления в газетах, в речи его то и дело звучит словечко, похожее на удар кувалдой: «пробил». Вот что конкретно удалось «пробить» Семенову. Сначала придумать, а затем — пробить…
Три года он «пробивал» универсальный кантователь. Бригада пользуется им уже пять лет. «Пробил» кулачковую крестовину, с помощью которой удобно поворачивать в нужное положение тяжелые детали, специальные домкраты для установки деталей на угольники в вертикальном положении. И, наконец, универсальный суппорт… Целый комплекс оснастки. Так идея постепенно начинала обретать реальность.
…Поспел чай. Пили его из тонких фарфоровых чашек с русским орнаментом — белое с красным, петушки-узоры… Такой сервиз когда-то давно купили и мы с женой, когда были молодоженами. С Игорем Семеновым мы одногодки, и многое у нас могло быть похожим. Дети военного времени. Знаем, что такое быть голодным каждый день и что такое ходить в рванье или в обносках, залатанных чем попало. И что такое учиться по учебнику, который один на весь класс.
Заводская наша судьба тоже долго шла параллельно. С небольшой разницей: он попал на производство, миновав ремесленное училище, а я слесарем-сборщиком точных морских приборов стал, пройдя после детского дома особую «академию» — РУ-63, теперь ПТУ-10.
Я любил свою профессию, но вот таланта или особых способностей, какими обладает Игорь Николаевич, у меня оказалось маловато. Не могу похвастаться, что начало самостоятельной заводской жизни у меня было таким же удачным, как у него. Учился я хорошо, по окончании училища мне присвоили повышенный, не четвертый, как всем, а пятый разряд.
На заводе меня сразу же определили в экспериментальный цех, дали ответственное дело. Первую свою работу я постыдно запорол. Наверно, уж слишком был самонадеян, спешил подтвердить свой высокий разряд, который мне, в общем-то, дан был «на вырост». Подвели меня, как теперь понимаю, не только молодость, неопытность, я не справился с заданием еще и потому, что не мог подобрать необходимый инструмент. То одного не было, то другого, а что имелось в наличии, оказалось посредственного качества: сверла, метчики, приспособления и прочее. У старых рабочих, у которых в тумбочках под замками было все свое, попросить постеснялся, — вот и пришлось мне пережить горькое поражение.
Но, как говорится, за одного битого двух небитых дают… Постепенно я выправился, помогли товарищи по цеху, особенно самый молодой из них, Володя Павлов, отслуживший четыре года на флоте. Он взял меня «под свое крыло», мы стали друзьями, мне очень нужны были тогда его крепкий бойцовский характер, вдумчивая неторопливость в деле — он любил работать основательно, на совесть, со всякими оригинальными придумками. Мой первый заводской наставник чем-то очень был схож с Игорем Семеновым. По его совету я даже пошел потом учиться в индустриально-педагогический техникум, стал мастером производственного обучения.
И в этом у нас совпадение с Игорем Николаевичем. Только своих учеников он воспитывал и воспитывает прямо в цехе, а я обучал слесарному делу школьников и учащихся в мастерских ПТУ.
Десять лет я не расставался со своей технической профессией. И теперь, когда стал литератором, чаще всего пишу о людях труда, о становлении личности, о талантах, которые раскрываются в полной мере в борьбе, в конкретных делах. Я знаю производство, и это мне помогает.
А вот Игорю Николаевичу в его деле, в создании оснастки и каталога инструментов помогли его явные журналистские способности, его любовь к черчению и рисованию. Он еще в школе открыл в себе эти особые качества.
Я искал и ищу нечто схожее в наших судьбах, и не только для того, чтобы установить какую-то взаимосвязь, я ищу и нахожу желанное мне взаимопонимание.
Поскольку все нам давалось с напряжением — как-то по-особенному ценились нами образование и полученная специальность, первый заработок и первый костюм. Мы многого хотели, о многом мечтали. Теперь вот пришло время подбивать некоторые итоги. У Игоря Семенова они такие, что им можно позавидовать, хоть он еще, конечно же, в поиске, не склонен довольствоваться достигнутым. Я тоже далек от мысли, что все сделано, как надо, как хотелось бы. Но ведь сорок три года — это еще расцвет сил, самая пора для зрелого осуществления задуманного.
Общее у нас с Игорем Семеновым и то, что мы прошли, как и многие наши сверстники, сложную школу «коммуналок» и общежития и мечтали о своем крепком доме. Теперь он есть у нас. Дом — это семья.
Он встретил свою будущую жену сразу после армии, увидел ее на волейбольной площадке, поиграли и… сошлись характерами. Свадьба состоялась вскоре после встречи. А я отправился на мотоцикле по всем республикам Советского Союза и нашел свою суженую в Перми, в доме военного друга одного из моих попутчиков. Тоже, как только увиделись, сразу порешили жениться. Бывает ведь такое счастливое совпадение симпатии, взглядов, предощущение: твой человек, нашел, что искал, вот и все…
Теперь у него сын и у меня сын. Только мой на два года помоложе.
— А кто в доме голова? — спросил я.
— Да как сказать… — улыбнулся Игорь Николаевич. — По пословице… Голова я, а она шея…
— Вот и у меня так же.
Попили мы чайку покрепче, вернулись к деловому разговору. Оказалось, что Игорь Николаевич на своем станке обрабатывал почти все детали, всю «начинку» для самого мощного в нашей стране атомного реактора — «миллионника».
— Да вы приходите к нам в цех, — предложил Игорь Николаевич.
— А не помешаю?
— Сейчас у меня время неторопливое. Станок настроен, деталь длинная, стружка снимается по чуть-чуть, осторожно, так что приезжайте как-нибудь прямо с утра…
Мы не смогли встретиться в ближайшее время, так уж получилось. Прежде мне захотелось поближе познакомиться с атомным машиностроением в объединении «Ижорский завод». Составить для себя общую картину.
«Все пришлось начинать с проектных чертежей, все самим, от большого до малого, вплоть до крепежных болтов… В производстве одно с другим связано тесно. Надо было строить новые мартеновские печи, отрабатывать новую технологию, увеличивать мощность подъемно-транспортных средств. Многое пришлось реконструировать, улучшать, при этом не останавливая производства. И людей надо было подбирать — новые бригады, лучших из лучших», — рассказывал мне главный инженер объединения Юрий Васильевич Соболев.
В светлом кабинете с полированной мебелью медленно раскачивался маятник старинных часов, отсчитывающих горячие, плотные минуты рабочего дня. Черный телефон над белыми рояльными клавишами селектора часто и настойчиво звенел, взрывая недолгую тишину, требовал. Диалоги были то на полусловах, то на полуфразах — усталыми, сердитыми, мягкими, властными. Глубокие, умные, с прищуром глаза Юрия Васильевича сердились, просили, настаивали…
«Миллионник» предъявил особые требования, подверг исключительным испытаниям всех. На заводе я встретился с лауреатом Ленинской премии Олегом Федоровичем Данилевским, седым, высоким, плотным мужчиной, весь облик которого, манеры и речь выдавали в нем интеллигента старого закала. Он — один из ведущих металлургов завода.
Все начиналось еще в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. К металлу предъявлялись требования, которые порой противоречили друг другу. Пластичность и коррозионная стойкость… Производство реакторов потребовало крупных слитков, а значит, неизбежно повышалась химическая неоднородность металла. Приходилось браковать полновесные огромные слитки. «Это было непривычно для специалистов, но мы неуклонно шли к цели. Мы, создатели стали, быть может, как никто должны жить будущим. И творческое содружество ученых с практиками дало свои результаты», — сказал мне Олег Федорович.
«Все начинается с металла», — услышал я как-то от сталеваров. И подумал: «Так и есть. Мы никуда не ушли бы от каменных скребков и топоров, не окажись в глубинах времени какого-то гениального умельца, выплавившего на костре первый металл».
Превращения стали завораживают. Тихое колдовство в электровакуумных печах, где только с помощью приборов и перископа можно наблюдать за ходом плавки. Адское гудение в утробах мартенов, шипение, искры — разливка расплавленной стали или ковка после нагревательных печей. Выкатывается раскаленный слиток, транспортируется к прессу, сила давления которого — двенадцать тысяч тонн. Слиток с легкостью сплющивается до нужных размеров, с точностью до нескольких миллиметров — ювелирная работа. В другом цехе молот с размаху бьет о жаркую сталь цвета соломы, отваливаются алые шматы окалины, поковка замеряется кронциркулем, — длинные его усы-клешни можно распахнуть на два метра.
Прокатка листового металла, вальцовка толстой обечайки (название-то какое певучее), обработка сепаратора пара, точные расточные работы на гигантских станках — все это тоже операции, которые поражают воображение.