На завод, в тот день, когда я снова встретился с Семеновым, поехал рано утром, в час «пик». Едва-едва протиснулся в троллейбус, не пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Потом отправился в таком же переполненном поезде от Московского вокзала до Колпина. А Игорь Николаевич, наверно, в это время шел пешком от дома до проходной. Прогулка перед работой взбадривает, настраивает. Знакомые люди обгоняют или идут навстречу, городок с утра особенно оживлен, и кажется, что всех уже где-то видел, знакомые одежды, лица: «Привет! Здорово! С добрым утром!»
А мне еще ехать и ехать в электричке. Вагон так забит, что стоять приходится в тамбуре. Курю вместе с другими, хоть и не положено, думаю, вспоминаю нашу встречу с Игорем Семеновым, прочитанное мною об Ижорском заводе, где создавались и первый советский блюминг, и производились корпуса знаменитых танков, и мощные скальные экскаваторы, и сложное оснащение для химической промышленности, где началось производство оборудования для атомных электростанций. В одном коротком очерке не расскажешь обо всем и обо всех, как хотелось бы.
За окнами уже началась территория Ижорского завода, огромная, протяженностью в целую остановку электрички. В открытом поле рядом с черными, прокоптелыми зданиями и трубами — высокие остовы будущих цехов, могучие шеи кранов, царство металла, кирпича, бетонных плит.
Хорошо бы увидеть эти новые заводские сооружения светлыми, радующими глаз. Деловой пейзаж, увы, уныл, однообразен. А ведь целесообразность и красота должны быть неразделимы. Нет фантазии или она слишком дорого стоит? Или спешим?
В Колпине из электрички вышли почти все пассажиры, заполнили тропы и дорожки, ведущие к автобусным остановкам. Автобусы подходят часто, один за другим, приседая, впускают в двери людей и медленно везут по проспектам и улицам вдоль рядов тополей, по берегу просторного разлива, мимо мемориала павшим защитникам города в годы Великой Отечественной войны — к заводским проходным.
В общем потоке прошел через вертушки и оказался на площади с тихими тополями. Остановился на спине высокой плотины, перегораживающей реку Ижору. Она кипела, пенилась за перилами моста. Густая, темная вода с шумом и брызгами падала и мчала по камням и, успокоившись, скрывалась за заводскими строениями.
А справа, на высоком берегу, под кронами тополей, на постаменте — маленький, забавно неуклюжий, но всем знакомый броневик, собрат того, который в апреле семнадцатого стал трибуной для Ленина. Дни Октября невозможно представить без этих ижорских броневиков, как и без ижорских красногвардейцев.
Много воды утекло с тех пор. Ни на минуту не обрывалось биение стального сердца, дыхание гигантского завода. Тысячи людей в едином слаженном ритме поднимали, развивали, ковали мощь и славу советской индустрии.
Над водопадом через плотину шли рабочие. Так идут они смена за сменой всегда. В семь часов десять минут — утренняя смена. В пятнадцать тридцать — дневная. А в двадцать три часа шагают люди на свою труднейшую ночную вахту. Лица, лица… Глаза, походки — у каждого что-то общее и свое…
Игоря Николаевича я увидел в цехе, в котором, кажется, мог бы поместиться Исаакий. Передо мной поднялись ряды станков-гигантов, и среди них его станок.
А сам он в синей, ладно пригнанной спецодежде — чисто выбрит, свеж и бодр, как обычно. Жесты его размеренны, не суетливы. И словно бы копируя своего хозяина, станок работал плавно, ходко и в то же время неспешно.
В сущности, все просто: деталь или инструмент должны продвигаться по горизонтали или вертикали таким образом, чтобы снять лишний металл в нужном месте. Но в этой простоте много сложностей. Надо умело выбрать режим резания, скорость и порядок обработки, нужно так заточить инструмент, чтобы все операции были произведены без малейших отклонений от заданных размеров.
Хорошо отлаженный станок делал свое дело, а мы с Игорем Николаевичем разговаривали, стоя между аккуратными шкафчиками с инструментами и огромной планшайбой.
Как-то ему нужно было нарезать резьбу в одной из деталей «миллионника». Это был еще опытный образец. Металл непривычный, трудный для механической обработки. Дело подходило к концу, и вдруг — задиры, едва заметные полосы на поверхности резьбы. Брак. Стал выяснять, в чем дело. Оказалось, инструмент подвел, «приварило» в одном месте. Образовалось пятнышко — и пошло, поехало.
— А наш брак дорого стоит. Все, что мы делаем, — уникально. К начальнику цеха министр, бывает, звонит, интересуется, переживает, как там дела идут… И вдруг — брак! Представляете, от этого крошечного пятнышка. А фактически — от плохого инструмента. Я часто говорил на собраниях и так, и в нашей газете писал, что успех дела — на острие резца.
Игорь Николаевич подвел меня к пяти шкафчикам серого цвета.
— Вот здесь лежат мои богатства. Это и есть те шкафчики, о которых я говорил, что в контейнере перевез из второго цеха. Но инструмент в них уже другой. Принципиально иной…
Он стал открывать железные дверцы одну за другой — инструмент располагался на полках в идеальном порядке, хозяин показывал его, как драгоценности.
Потом мы подошли к стальному кругу с множеством отверстий — просторной планшайбе.
— А вот здесь стояли мои экзаменаторы, когда я показывал новый инструмент из унифицированного набора.
Выше уже говорилось, что выступления Семенова в газете практически оставались без последствий. Игорь Николаевич возмущался, гневался, говорил о равнодушии, но потом вдруг начал понимать, что идея его, как всякая новаторская идея, не из тех, которую можно выполнить в порядке исполнения служебных обязанностей, — нужно проникнуться ею, воодушевиться. Так может быть, ему самому прежде всего и надо браться за дело? Не ждать, пока другие пройдут путь, частично уже пройденный им, Семеновым? Как раз в то время сменщиком его на «Инноченти» стал Александр Черемонцев.
— Я сразу увидел — золотая голова. Он на пять лет старше меня, у него среднетехническое образование.
А потом, по работе же, Игорь Николаевич познакомился с Анатолием Жевнеровым из отдела главного технолога. Оказалось, думали одинаково. Семенов предложил ему объединиться в одну группу с ним и Черемонцевым. Жевнеров согласился, но его не отпускали, — нужен был в своем цехе. Ласунов Слав Васильевич, парторг отдела главного технолога завода, сказал: «Вы что, хотите спорить сразу с тремя сотнями специалистов?.. Они не берутся, а вы беретесь. Не пожалей, смотри».
Семенов пошел в партком, к секретарю, тогда им был Шутков Геннадий Алексеевич. Он человек с широким кругозором, думающий. Поддержал. «Эта поддержка была самой главной, самой дорогой, без нее вообще вряд ли бы что получилось», — признался Игорь Николаевич. Создали группу в три человека. У Черемонцева и Семенова заработки, конечно, понизились, — надо было работать и конструировать. Но они знали, на что идут.
Начальник цеха выделил отдельную комнату. Предоставили и кульман, чтобы чертить. Чертежи прямо тепленькими отдавали начальнику инструментального цеха, а тот пересылал их к инструментальщикам. И сразу же договаривались, какой металл будет использован. Потом все шло к термистам. После термической обработки Семенов брал новый инструмент на плечо и нес на пробу, на какой-нибудь из станков. То, что выдерживало экзамен, заносилось в каталог. Нельзя было допустить осечки, засмеяли бы. Семенову не раз тогда вспоминалось, как он был загребным — весло из рук вываливается, а тяни, вытягивай — тяжело, а надо…
Полтора года прошло, пока создавали набор. Игорь Николаевич диктовал Жевнерову и Черемонцеву условия, словно бы выдавал проектное задание: мол, вот такая оправка нужна, попробуйте… Они ее «сочиняли», потом вычерчивали. Работали допоздна. Порой и во сне видели свой инструмент.
Через трудности к ясности шли, к унификации. Хвостовики, та часть, которой инструмент крепится в шпинделе станка, раньше были разных размеров, что создавало особые неудобства, а Семенов с товарищами сделал их едиными, с одинаковым конусом. Заботились и о том, чтобы инструмент был приглядным. Как известно, плохая лопата руки трет. Красивый инструмент создает настроение. Рабочий всю жизнь один на один с ним да со станком. Вообще, все имеет значение. Даже вот такая вроде бы мелочь: Семенов сосчитал, что до кладовой шестьсот шагов, попробуй-ка, находись за всем… А инструмент бывает тяжелый. От десяти до четырехсот килограммов. Наломаешься, как бы техника ни помогала привозить да устанавливать. Теперь весь набор инструмента под рукой. В шкафу, у станка.
И вот пришел день экзамена. Получил Игорь Николаевич первый комплект нового инструмента. Вызвал всех, кто участвовал так или иначе в его создании, чтобы все показать не на чертежах, а наглядно. Пришли Г. А. Шутков, тогдашний секретарь парткома, начальник конструкторского отдела С. П. Журжин. Был и Ф. М. Федоров — главный технолог по энергомашу. Сгрудились на планшайбе.
— Поставил я на «Инноченти» сначала старый набор инструмента, поработал. Потом все переменил на новое — заулыбались. Тут уж двух мнений быть не могло. Инструмент наш и выглядит по-особому, и все сделано технологически грамотно. А потом я показал гору оправок, которые делали раньше. Больше не надо было убеждать ни в чем. Так вот и взяли наши инструменты во все цеха на вооружение, запустили перечень по всем инструментальным участкам. В новых цехах только этими чертежами и пользуются. Теперь жду, когда размножат.
Улучив момент, Игорь Николаевич повел меня в сборочный и сварочный цеха. И я увидел «миллионник». Триста тонн металла лежали передо мной. Металла исключительного, какого никогда раньше не выплавляли люди, не умели выплавлять. Лучшие сварщики завода работали над этим металлическим уникумом, формой напоминающим аэростат. Лучшие рабочие вальцевали, вырезали, высверливали, а вернее — по заводской терминологии — «трепанировали» в его теле бесчисленные отверстия. Они зияли со всех сторон, светились глубоким ровным светом, какой бывает только при высокой чистоте и точности обработки. Сварные швы зачищались специальными корундовыми дисками, хотя вся эта редкостная металлоконструкция предназначалась для работы глубоко под землей, в специальной шахте и никто никогда ее не сможет увидеть.