В бетатронной камере рентгенологи тщательно просветили, прощупали металлическую громадину, удостоверились в полной годности… Ведь даже крошечный внутренний изъян, трещинка, пузырек могут в один миг разрушить все триста тонн первосортной, особой, дорогостоящей стали, воплощенной в атомный реактор. А передо мной был именно он — мощный котел «миллионника».
Миллион киловатт! Такого оборудования у нас в стране еще не получал мирный атом. Крошечный, невидимый, почти что нереальный, и только здесь можно было поверить, увидеть, что он существует, можно даже представить, какова его мощь.
А творцы «атомных одежд» были в обыкновенных рабочих спецовках, куртках, фуфайках, — не новых, не ярких, засаленных, таких, что носят каждый день. Тех слесарей-сборщиков, которые надевают белые халаты, мне увидеть не довелось. Их спрятали ото всех и ото всего в особом помещении потому, что там, где они священнодействуют, воздух должен быть стерильно чистым — ни пылинки, ни волоска.
Невдалеке от атомного котла собирались для него внутренности, начинка. Поразительно, что вся система, в которой размещаются, ползут урановые стержни, напоминает многотрубный торжественный и прекрасный орга́н. Правда, направляющие урановых стержней были длиннее и тоньше серебряных труб органа. Здесь нельзя допустить малейшего нарушения размеров, малейшего отступления от высокого класса точности и чистоты обработки. Нужны идеальная поверхность, идеальная чистота, безукоризненная центровка.
Вначале обработкой занимался Игорь Семенов. Потом бригада тридцатилетнего Павла Гавриленко сделала все, что могла. И еще сверх того… Даже то, что они еще не очень-то знали, умели, но должны были суметь во что бы то ни стало, чему обязаны были научиться по ходу работы. «Миллионник» — это ведь миллион проблем, и каждая потребовала от человека собраться, испытать свое мастерство и талант.
Почти весь день я провел на заводе с Игорем Николаевичем. После этой встречи так получилось, что расстались надолго. Я часто вспоминал, думал об Игоре Николаевиче, но встретиться еще раз мы смогли лишь совсем недавно. Я словно бы почувствовал что-то. Позвонил, услышал знакомый баритон с хрипотцой, и в тот же вечер был в Колпине, в знакомой квартире.
Дома были только отец и сын. Хозяйка уехала куда-то в санаторий, решила отдохнуть одна во время отпуска.
Игорь Николаевич посадил меня за стол и с радостной, немного заговорщицкой улыбкой сказал:
— Приехали в самую точку. Я как раз узнал, что альбом чертежей вышел в свет… Дело пошло. Это все пригодится не только нашему заводу. Вон уже из Тулы приезжали, с других предприятий, только давай…
Что-то детское появилось в лице Игоря Николаевича, торжественное, горделивое, будто он спрыгнул с крыши высокого сарая у всех мальчишек и девчонок на виду.
— Теперь и отдохнуть можно как следует. Пойду на своем катере.
— У вас, наверно, катер самодельный, тоже со всякими придумками.
— Да нет, был у меня катерок самодельный, много я с ним повозился. Теперь купил тримаран. Такого, пожалуй, нет по всей ленинградской округе. Большой, емкий, любая волна ему нипочем. Откидную колонку для мотора пришлось самому сочинить, хоть такие бывают иногда в продаже. Не знаю, что может быть лучше, чем прокатиться по нашим рекам, озерам, рыбку половить… Вот уж когда душа отдыхает от всех передряг. Такой отдых! А расслабиться очень бывает надо. Надо подготовиться к новым перегрузкам.
А может, лучше без перегрузок? Невозможно. Машина времени заведена так, что чем энергичнее раскручивается пружина, чем плотнее, напряженнее становится секунда, тем заметнее расширяются границы человеческих возможностей. Через напряжение, усталость — вперед, вглубь и к взлету…
В музее при заводе я долго вглядывался в старые фотографии, в лица ижорских рабочих еще тех времен. Из-под картузов и треухов чаще всего смотрели на меня какие-то напряженные, будто чем-то скованные, даже жесткие глаза. И еще в них было много печали, натруженной покорности, как будто люди притерпелись к бедам, к тяжелому однообразному делу, к монотонности жизни.
Потом, уже на заводе, я по-особому всматривался в лица и глаза моих современников. Куда как больше раскованности, оттенков мысли и сложной жизни чувств. Возросло чувство собственного достоинства. Человек делами своими преобразовал время — вот и его самого оно преобразовало.
В том, прошлом времени слишком много статичных лиц и глаз. Энергичнее, озареннее стали мы жить. В быстроте реакции, в разнообразии интересов, в подвижности, во всевозрастающих планах и мечтах, в творчестве — «максимализм юности», молодость жизни, самого времени. Подтверждение этому я видел и в глазах Игоря Семенова.
— Да уж, в отпуске вам расслабиться надо как следует и подзарядиться, ведь у вас, наверно, и общественных нагрузок предостаточно?
— Хватает…
Член партбюро цеха. Три года был членом Ленинградского обкома и одновременно членом Колпинского райкома партии. Пишет в газеты, выступает по телевидению, в школах, в ПТУ. А утром, как всегда, — на работу. Надо встать бодрым, энергичным. Дела сами идут навстречу, была бы охота справляться… Вот выпустили первый «миллионник» для Нововоронежской атомной, свалили сразу миллион проблем — все было в новинку, все заново. Теперь в работе новый реактор.
— Ученые все время придумывают что-нибудь новенькое, а нам надо быть готовыми выполнить их идеи, так что и не заскучаешь.
Доставая знакомые чашки для чая, Игорь Николаевич махнул рукой:
— Ничего, пока еще чувствую в себе возможности… Еще вот новые домкраты пробить надо. Опять требовать, сердиться… Что поделаешь, такой уж характер.
И круто свернул деловой разговор:
— Приезжайте ко мне, как только установится тепло. Сядем на катер да на Ладогу. Большое удовольствие…
Пока очерк готовился к печати, кое-что изменилось в жизни Семенова — теперь он работает в отделе по внедрению оснастки для станков с программным управлением.
Борис НикольскийЛЕТЧИКИ
— Сейчас, уже скоро, — говорит подполковник Швырев, взглядывая на часы. — Скоро он будет здесь…
Сегодня Швырев руководит полетами на полигоне. Я сижу рядом с ним, на вышке, в застекленном небольшом помещении. Внизу перед нами раскинулся полигон — огромная заболоченная равнина, местами поросшая чахлым кустарником, густо изрытая большими и малыми воронками. Только что в небе над полигоном отыграла, померкла радуга, и теперь медленно наплывают сумерки, и мишени — фанерные самолеты, ракеты и танки — постепенно теряют свои четкие очертания, расплываются, сливаясь с землей.
Несколько минут назад прошла над полигоном, отбомбилась очередная пара МИГов, вздрогнули стекла от взрывов, медленно поднялась в воздух и осела бурая земля, и наступила тишина — передышка.
Скоро в небе должен появиться самолет командира полка. Я с нетерпением вглядываюсь туда, где должна возникнуть маленькая черная точка, и ловлю себя на том, что волнуюсь.
— Сейчас, сейчас, уже скоро, — повторяет Швырев, и мне кажется, он тоже слегка волнуется. — Увидите, как работает командир…
Хотим ли мы того или нет, думаем ли о том или не думаем, но в каждом из нас так или иначе повторяются, возрождаются вновь черты и свойства наших учителей, наставников, воспитателей, командиров. Может быть, в том как раз и кроется человеческое бессмертие, что от тех, кто когда-то учил и воспитывал тебя, протягивается невидимая нить через твою душу, через твое сердце еще дальше — к тем, кого сегодня учишь и воспитываешь ты сам. Вольно или невольно мы подражаем одним чертам характера своих наставников, манере поведения, общения с людьми, незаметно впитываем их в себя, отвергаем, отбрасываем другие. И, пожалуй, в армии эта человеческая взаимосвязь, взаимозависимость, эта непрерывность нитей, связующих одно поколение с другим, видится, ощущается особенно отчетливо.
На всю жизнь в душе, в судьбе летчика оставляет след первый инструктор — тот человек, кто впервые садится с тобой в кабину самолета, с кем впервые ты поднимаешься в воздух, с кем впервые дано тебе испытать чувство полета. Тот, чьего мнения ты ждешь с трепетом и тревогой, тот, кто скажет, выйдет из тебя летчик или нет.
Таким первым инструктором у Чесноченко был Анатолий Петрович Чепурной, человек педантичный и требовательный. В отличие от иных инструкторов, которые частенько были не прочь подыграть курсантам, изображая этаких «своих в доску» парней, он всегда оставался учителем, наставником в самом высоком смысле этого слова. Панибратство, оно обманчиво, в трудную минуту панибратство неизбежно оборачивается раздражением, излишней резкостью, грубостью. Чепурной не переносил панибратства. И он никогда не повышал голоса, даже в самых сложных обстоятельствах оставался ровным, спокойным. И вот любопытная, давно подмеченная закономерность: талантливые люди тянутся друг к другу, умеют находить друг друга уже тогда, когда, казалось бы, ничем особым еще не выделяются среди других. Вся тройка, что занималась в те уже далекие дни у Анатолия Петровича Чепурного, — и сам Чесноченко, и его друг еще со школьных лет Юра Колесников, и Славик Смирнов — все они стали отличными летчиками.
С Юрием Колесниковым у Чесноченко всю жизнь длится как бы негласное, никем не объявленное соревнование. Еще в школе, с четвертого класса учились они вместе и вместе потом ходили в аэроклуб, прыгали с парашютом, и вместе поступали в училище, и вместе начинали летать. Колесников — шаг вперед, и Чесноченко — шаг вперед, Чесноченко — шаг вперед, и Колесников не отстает. И так всю жизнь. Судьба давно уже развела их в разные края, но все же друг друга они из виду не теряют, да и встречаются порой — чаще всего, когда получают новые назначения. Радуются успехам друг друга, гордятся друг другом.
Взаимное влияние, желание не отстать от товарищей и, наконец, чувство локтя друга, с кем роднит тебя любовь к раз и навсегда выбранной профессии, — как много значит все это в том процессе, который мы называем формированием характера, становлением личности! Иначе говоря — атмосфера того микроколлектива, той ячейки, которая в годы учения заменяет курсанту и дом, и семью. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — вот уж точно — нестареющая истина! А я бы еще добавил: скажи мне, кто твой учитель…