После училища они — Чесноченко и его первый инструктор — расстались надолго, не виделись много лет и вот встретились вдруг случайно в коридоре академии: Чесноченко уже заканчивал академию, а Чепурной приехал сюда на курсы по повышению квалификации. Поначалу не узнал Чесноченко своего бывшего инструктора. Промелькнуло мимо вроде бы знакомое лицо — он ли? нет? На всякий случай окликнул неуверенно: «Анатолий Петрович!» Человек обернулся. Он! Какой радостной была эта встреча! Будто бы снова вернулись те времена, когда курсант Чесноченко впервые поднимался в небо. Опять словно бы заново ощутил он, какую роль сыграл этот человек, его первый инструктор, в его жизни, в его летной судьбе…
…Службу свою лейтенант Константин Чесноченко начинал в полку, которым командовал полковник Суровикин Владимир Иванович. Летчик, прошедший войну, бесстрашный человек. У него не было высокого образования, даже среднюю школу он заканчивал, уже будучи заместителем командира полка — не постеснялся, не поленился сесть за школьную парту, когда того потребовали жизнь и — что скрывать — армейское начальство. Но настоящим его университетом была война. Он умел быть и требовательным, и суровым, и отзывчивым — одним словом, справедливым. Отчитает тебя сегодня за упущения, за ошибки, но приди завтра к нему со своей заботой, со своей личной бедой, и он сделает все, чтобы помочь тебе — делом или советом. Эту его черту Чесноченко стремится теперь перенять.
Суровикин был блестящим летчиком, его любили, ему подражали. Суровикин любил небо…
Таков был командир, у которого Чесноченко начинал свою службу. И хотя в то время их — лейтенанта и полковника, командира полка и рядового летчика — разделяла немалая дистанция, отблеск характера этого человека, его мужественной судьбы навсегда остался в судьбе, в характере самого Чесноченко. Не раз, принимая нелегкое решение, он спрашивал себя: «А как бы поступил на моем месте Суровикин?..» Спрашивал себя так, словно его первый командир еще оставался жив, еще был рядом.
Порой, когда мы говорим или пишем о военных людях, о тех, кто командует большими или малыми воинскими коллективами, мы главное внимание уделяем внешним результатам, видимым итогам их деятельности, и словно бы сбрасываем со счета, не замечаем той внутренней напряженной работы, тех сомнений — а так ли я поступаю, так ли делаю? — тех размышлений, поисков лучшего пути, без которых вряд ли возможно становление подлинного командира. И пожалуй, именно способность самокритично оценить свои действия — не дать, обладая немалой властью, своему характеру управлять собой, а самому уметь управлять своим характером в интересах дела, — неудовлетворенность достигнутым, умение прислушаться к голосу, к совету своих товарищей-коммунистов и есть один из признаков настоящей командирской зрелости.
В 1975 году Чесноченко принял полк. Полк был на хорошем счету. Не раз и не два самые сложные задания поручались его летчикам. И все же…
Да, есть у полка достижения, есть. Есть у полка слава, есть чем гордиться, ничего не скажешь. Но Чесноченко-то видел, понимал: стоило ли успокаивать себя и обольщаться той славой, которая сопровождала полк?.. Уметь видеть и, кстати говоря, х о т е т ь видеть истинное, реальное, а не желаемое положение дел, трезво оценивать возможности полка — это, наверно, одно из наиболее важных качеств командира. Умение не распылять свою энергию, свою волю на мелочи, которых всегда много, на текучку, которая всегда готова засосать, затянуть, — а почувствовать, ухватить то главное, то единственное, на чем необходимо сосредоточить все силы.
Резко увеличить число летчиков первого класса, добиться, чтобы весь полк, в е с ь, отлично владел самой современной, совершенной техникой, — вот какую задачу поставил перед самим собой и перед полком Чесноченко.
Слов нет, в подготовке летчика первого класса немалую роль играют его личные способности, трудолюбие, требовательность к самому себе, умение и желание учиться, но это лишь одна сторона дела. Есть и другая. Чтобы летчик стал отличным мастером своего дела, надо дать ему возможность летать. Надо так спланировать весь ход летной подготовки личного состава, чтобы летчик мог налетать необходимое количество часов и в простых и в сложных метеоусловиях, и ночью и днем, чтобы среди летчиков не было «обиженных», на чью долю выпадает полетов меньше, чем это нужно. Одним словом, планирование — это целое искусство. И именно от того, насколько командир, его заместители, штаб владеют этим искусством, зависит в конечном счете успех дела.
Я сам видел, как, готовясь к полетам, и заместитель командира, и начальник штаба, и другие командиры не жалели своего времени, подолгу мудрили над расписанием полетов, ломали головы над тем, как наилучшим образом использовать часы, отведенные для летной подготовки. Как приходили порой советоваться к командиру, как спорили иной раз в поисках лучшего решения, как перекраивали «плановичку». Как то и дело шли в ход карандаши и резинка. Если говорить высоким слогом, то, наверно, это и есть творческая атмосфера, творческое отношение к своему делу. А если говорить проще, это была та черновая работа, которая скрыта обычно от постороннего взгляда, которую мы редко видим на страницах книг, посвященных летчикам, или на экранах кинотеатров, но без которой тем не менее попросту невозможна сегодня жизнь военных летчиков.
Как раз в те дни, когда работа была особенно напряженной, когда порой рев двигателей на аэродроме не затихал с раннего утра до поздней ночи, Чесноченко по-настоящему понял и оценил тех людей, кем ему выпало командовать. Поверил в свой полк. В самые трудные минуты он обращался к коммунистам, он рассчитывал на их помощь, на их поддержку — и не ошибся. Не было жалоб, не было недовольства, хотя иногда приходилось ох как нелегко! Командир верил в свой полк, и полк верил своему командиру.
В конце 1976 года полк получил вымпел министра обороны. Чесноченко был награжден орденом Красной Звезды — за успехи в боевой подготовке. За мужество. Он не ждал этой награды. Как-то приехал в Ленинград, а его поздравляют. «С чем?» — «Как с чем? С орденом! Гордись!»
И правда, получить в мирное время боевой орден — тут есть чем гордиться!
Но тогда, в торжественной обстановке принимая вымпел министра обороны, выслушивая поздравления и пожелания новых успехов, затянутый в парадный мундир, взволнованный и праздничный, Чесноченко не знал, не догадывался, что впереди его ждет еще одно серьезное — и уже совсем иное — испытание. Испытание успехом, испытание славой.
«И тут меня понесло… Почему-то я вообразил, что я самый умный, самый одаренный! Еще бы! В отличные полк вывел — шутка ли сказать! А кто вывел? Я, Чесноченко! — Он рассказывает теперь об этом с легкой усмешкой, словно бы с удивлением вглядываясь в себя тогдашнего. — Поверите ли: в президиум на каком-нибудь совещании не посадят, у меня уже на сердце свербит — как же это меня, такого выдающегося, забыли?! И обида, самая настоящая обида наваливается, не дает здраво мыслить. Грубее стал, нет-нет да и высокомерие — это я уже теперь вижу, понимаю — стало проскакивать: что мне остальные, если я сам все знаю! И плохо, вот что плохо — нашлись люди, которые поддакивали мне, поддерживали меня в этом моем самомнении. Все могу простить, но этого тогдашнего их подхалимства мерзопакостного простить не могу! Нет, я тем людям благодарен, кто мне глаза на себя самого раскрыл. Помню, однажды член Военного совета доклад делает, фамилий не называет, но я сижу, слушаю и думаю: да про меня же это! Про меня он говорит! Казалось, каждое слово, как пуля, летит в меня. Потом, уже в перерыве, подошел я к нему, спрашиваю: «Это вы про меня говорили, товарищ генерал?» А он посмеивается: «Да нет, отчего же про тебя…» Я словно со стороны тогда на себя взглянул. «Да кто же ты такой, — думаю, — Чесноченко, чтобы так возноситься? Из кого ты вышел? Что ты, граф или князь какой?.. Стал полк отличным, верно, но разве ты один этого добился? Не ты же это сделал, люди это сделали». Одним словом, хороший урок мне был. Иногда я даже радуюсь, что это случилось со мной и случилось, по сути дела, в самом начале моего командирского пути… Переломил я себя. Словно болезнь пошла на убыль, словно миновал кризис: такое было состояние. Легче на душе стало. Поначалу, честно говоря, я еще очень опасался: как в полку все это воспримут, ведь командир всегда на виду, не могли люди не заметить, что с командиром что-то происходит. Непросто это было. А тут еще погода нелетная, настроение муторное. И вот — запомнил я это число — двадцать первого марта метеорологи дали хороший прогноз: летаем! И такой вдруг подъем, такая радость: эх, и полетаем сегодня!
Опасения же мои оказались напрасными. И больше всего я людям благодарен: все они правильно поняли. И знаете, мне кажется, как переломил я себя, так вроде бы и атмосфера в полку лучше стала, исполнительность повысилась. Командир должен быть и честен и чист перед подчиненными — вот что, я думаю, главное, вот какой вывод я для себя сделал…»
Секундная стрелка бежит по кругу. Мы сидим молча, ждем.
Сейчас где-то там, за сотню с лишним километров от полигона, на аэродроме, самолет командира оторвался от взлетной полосы, круто пошел вверх. И все, кто сейчас есть на аэродроме, — и руководитель полетов, и офицеры боевого управления, склонившиеся над экраном радиолокатора, и летчики, свободные от полетов, и инженеры, и механики, готовившие самолет к взлету, — все мысленно следят за своим командиром. «Взлетел командир». Эти слова произносятся с невольной гордостью и уважением. Так каждый полет для командира превращается в экзамен. И он не может не выдержать его, не имеет права. Командир может быть жестче и добрее, может быть замкнутым или разговорчивым, веселым или суровым — это дело характера, но одним качеством он должен обладать непременно и обязательно: должен быть отличным летчиком.
Тикают часы, секундная стрелка бежит по кругу…
Из чего складывается работа военного летчика? Что главное в этой работе? Те часы, которые проводит он в воздухе, те секунды, которые решают судьбу воздушного поединка, те минуты, которые отводятся ему на поиск наземной цели?