Да, конечно. И все-таки полет — это лишь конечный результат, это лишь итог, кульминационный пункт той долгой, кропотливой, нелегкой работы, которая ведется на земле.
Предполетная подготовка, точное знание того, что ты должен будешь проделать в воздухе, когда останешься один в небе, и затем — разбор полетов, дотошный анализ допущенных ошибок, удач и неудач — вот те два слагаемых, без которых невозможно совершенствование профессионального мастерства летчиков.
…Случилось непредвиденное: летчики — они шли на двух спарках, учебно-боевых машинах, ведущий и ведомый, — отклонились от курса, не сумели сориентироваться, не вышли в назначенное время к цели. В конечном счете, не без труда они отыскали цель, но время было уже потеряно, в небе над полигоном самолеты появились с опозданием.
Я видел в этот момент Чесноченко: и негодование, и возмущенное изумление — да как же можно не справиться со столь простым заданием! — и разочарование — он-то надеялся на этих летчиков, в прежних полетах они зарекомендовали себя совсем неплохо, и жажда немедленного действия — все отражалось на загорелом, обветренном лице командира полка. Казалось, попадись эти лейтенанты сейчас ему под руку, им не поздоровится. Впрочем, тут же он остыл, отошел, негодование уступило место одной мысли, одной заботе: как лучше подготовиться к завтрашнему разбору полетов, как убедительнее, доказательнее, нагляднее продемонстрировать летчикам их ошибки. И главное — причины ошибок.
Так уж устроен современный боевой самолет, что ни одно действие пилота, ни одно слово, произнесенное им во время полета, ни один сбой в работе техники не остаются незафиксированными. Бесстрастные приборы объективного контроля, вычерчивая замысловатые кривые, расскажут внимательному опытному глазу и о том, на какой высоте шел самолет, и каковы были перегрузки, и какова скорость, и как работал двигатель, и когда, в какой момент нажал летчик кнопку сброса… Обо всем расскажут приборы, ничего не упустят. Только на одни вопрос они бессильны ответить: п о ч е м у ошибся пилот, где, в чем кроется причина его промахов и просчетов. На этот вопрос должен ответить он — командир полка, человек, обладающий и бо́льшим опытом, и бо́льшими знаниями. Конечно, можно просто-напросто отчитать летчиков за грубую ошибку, сделать им внушение, наказать, в конце концов, но будет ли от этого толк? Не важнее ли воссоздать всю картину полета, п о к а з а т ь им, где был допущен первый просчет, как мелкие, казалось бы, упущения внезапно превратились в серьезную неудачу.
Чесноченко тщательно готовился к разбору полета. Приказал начертить карту с двумя маршрутами: с одним — заданным, по которому, как казалось летчикам, они летели, и с другим — ошибочным, по которому в действительности шли их машины.
Он внимательно, не раз и не два прослушивал запись бортового магнитофона; слово за словом возникали все переговоры, которые вел инструктор с летчиком, летчик с руководителем полетов, ведомый с ведущим…
Он просматривал данные объективного контроля. Шаг за шагом восстанавливал все, что происходило тогда в воздухе. Зато уж, разбирая полет, командир полка мог говорить так, словно сам в тот день находился в кабине самолета.
Чесноченко не зря так готовился к этому разбору. Когда по очереди одного за другим поднимал он со своих мест летчиков, совершивших ошибку, когда вглядывался в их совсем еще юные, залитые румянцем стыда лица, одновременно он угадывал в их глазах и недоумение: как же это могло случиться именно с ними? Разве не выполняли они задании куда более сложных? Так что же произошло? А может быть, именно в этом — в легкой самоуверенности, в привычке к собственной удачливости, в пренебрежении к несложному, как им казалось, заданию и крылась первопричина неудачи?..
Жестко, сурово звучал голос командира полка:
— …Техника у нас отличная, верьте технике, но грамотно ее контролируйте… Вы действовали безграмотно… растерялись… забыли золотое правило: курс — время… Летчики не использовали правильно радиотехнические средства, словно забыли о них…
Указка его двигалась по карте, по вычерченному пунктиром маршруту:
— Здесь вы впервые отклонились от маршрута… Здесь уже потеряли ориентировку… Прошли поворотный пункт и продолжали, как ни в чем не бывало, нестись вперед… Вот только здесь, наконец, поняли, где находитесь… Что, разве не так? Нечего возразить?
Летчики молчали. Если вначале им еще казалось, что можно отыскать некие объективные причины своей неудачи, то теперь стало ясно: нет, таких причин нет. И Чесноченко видел, чувствовал, что они и сами тяжело переживают свою ошибку, казнят себя за нее…
И наконец — заключение, вывод:
— Штурману полка принять у летчиков зачет. К этим двум друзьям, — кивок в сторону провинившихся, — отнестись с особым пристрастием… — Чесноченко помолчал, оглядел класс, сидящих перед ним летчиков, губы его вдруг тронула улыбка. — А к остальным — с еще большим пристрастием. Потому что остальные сейчас сидят и наверняка думают: «Я-то, конечно, умней, со мной такого никогда бы не случилось…»
…Спустя несколько дней мне довелось увидеть, как те же летчики, что стояли тогда молча, опустив глаза, не зная, какими словами оправдаться перед командиром полка, да, те же летчики на тех же машинах вышли точно по курсу к цели. Если сказать честно, я в тот момент болел за них. Я снова мысленно видел перед собой их открытые, юные, залитые румянцем лица, и мне очень хотелось, чтобы на этот раз у них все было ладно.
И вот, серебристо сверкнув на солнце, два стремительных самолета с ревом пронеслись над полигоном, оставив за собой на земле черные хлопья разрывов. Бомбы были сброшены в цель…
В стороне, правее полигона, висит лиловая, лохматая туча. Она тяжела и неподвижна — ей словно бы лень стронуться с места. Обходя тучу, вдали, за полигоном, мирно поблескивает сигнальными огоньками гражданский рейсовый самолет. Отдаленный шум мотора едва доносится до нас. И снова — тишина.
Мы стоим с Чесноченко на песчаной отмели на берегу тихой, ласковой речки. Солнечные блики играют на воде рядом с неподвижными поплавками. Ветки кустов склонились к самой реке. Стрекоза трепещет в воздухе прозрачными крыльями. Вокруг тишина и покой, безлюдье.
Весел и беспечен Чесноченко. Смеется:
— Сейчас мы поймаем ба-а-альшую рыбу!
Но большая рыба что-то не ловится, только пескари и ерши отчаянно набрасываются на наживку. Впрочем, я подозреваю, что вовсе и не ради рыбы вытащил меня сюда в этот субботний день на часок-другой Чесноченко, вовсе не в надежде на богатый улов приехал сюда он сам. Здесь такая тишина, безлюдье, таким покоем веет от лугов, что начинаются за рекой, от перелесков, от этих песчаных отмелей, что невольно покой этот, чувство умиротворенности охватывают душу и легко и радостно становится на сердце, и усталости как не бывало…
Но сквозь это легкое и радостное чувство покоя, сквозь эту умиротворенность вдруг пробивается какое-то странное, тревожное ощущение: как будто все это уже было когда-то со мной — и эта ласковая речка, и песчаная отмель, и пескарь, сверкнувший в воздухе… Было… было…
И разом другой, давний солнечный день отчетливо встает в моей памяти. Мы, мальчишки, удим рыбу. Река Тетерев, что течет возле Житомира.
Потом я не раз пытался описать этот день. И каждый раз начинал с одной и той же фразы: «С утра мы с братом пошли удить рыбу». Думаю, мне важно было начать с этого как раз потому, что все происшедшее в этот день позднее, так резко не соответствовало этому мирному, простенькому началу: «Мы с братом пошли удить рыбу…» Я останавливался, спотыкался на этой фразе в бессилии передать ощущение несоответствия, контраста — ведь уже шла война, а мы еще не подозревали об этом. Уже ломалась надвое наша жизнь, наша судьба, судьба всей страны, всего мира, а мы еще мирно забрасывали удочки, не ведая ни о чем. Внезапно на горизонте медленно вспухли, поднялись и опали черные клубы — то ли земля, то ли дым, отдаленный звук взрывов донесся до нас, и мы, помню, принялись гадать — идут ли это учения или рвут землю рабочие, прокладывающие дорогу… Но тут какой-то новый, незнакомый, тревожно-тоскливый звук возник в воздухе: звук этот был похож на тяжкое и долгое мычание коровы или, точнее, целого стада коров — он шел откуда-то издалека, от города. Не знаю до сих пор, были это гудки, слившиеся воедино, или ревела сирена, оповещая о воздушной тревоге, но звук этот так и врезался на всю жизнь в мою душу, в мою память… Это было 22 июня 1941 года.
Речка… Солнечные блики на воде… Запах скошенной травы и прелых листьев… Покой, тишина. Мир.
Я медленно возвращаюсь через без малого сорок лет в год 1977-й…
И в этот самый момент далекий вой сирены докатывается до нас. Я вздрагиваю. Я все еще не могу привыкнуть к этому звуку, хотя уже знаю, что это только проверка сирены — она звучит здесь, над военным городком, над аэродромом, над окрестным лесом каждый день точно в назначенный час.
Чесноченко быстро взглядывает на часы. В выходной ли день, в праздник ли, куда бы ни отлучился, куда бы ни поехал он, командир полка, он должен оставаться на расстоянии звука сирены — чтобы этот тревожный сигнал в любой момент мог вернуть его в полк. Такова жизнь военного человека, такова его работа.
И вслушиваясь сейчас в уже угасающий, замирающий звук сирены, мы оба, как мне казалось, думали об одном и том же.
Нет, Чесноченко не помнит военных бомбежек, рева фашистских самолетов, эвакуации, хотя в самом раннем, еще беспамятном детстве он пережил все это. Он родился в 1942 году, если верить документам, родился в городе Прикумске, а на самом деле, вероятнее всего, где-то в степи, по которой брела его мать вместе с другими беженцами, уходя от наступавших фашистов. Война искалечила, разметала их семью. И послевоенную разруху, и голод, и холод — все это еще мальчишкой, ребенком, в полной мере испытал, хлебнул Костя Чесноченко. От голода, от недетских испытаний, выпавших на их долю, умерли старшие братья Чесноченко. Навсегда остался лежать в братской могиле в Чехословакии его отец, Константин Маркович, командир батальона. Всего полмесяца не дожил до Победы. Старую, пожелтевшую похоронку, которая пришла к ним в дом спустя много дней после того, как страна уже отсалютовала победителям, Чесноченко до сих пор бережно хранит среди самых дорогих реликвий, до сих пор мечтает побывать на могиле отца, которого он никогда не видел.