Правильно ли будет сказать, что Чесноченко не помнит войны?
Нет, помнит! Только это иная память — не слуховая, не зрительная, а более глубокая — память, вошедшая и плоть и кровь, в душу и сердце. Многое в своей жизни, в своей работе он меряет сегодня той — самой высокой — фронтовой меркой. Эту же черту я замечал и в характерах других офицеров, не видевших войну. Память сорок первого тяжкого года и память победного сорок пятого живет в них.
Эта память делает их сильнее. Она учит их мастерству и боевому товариществу. Она учит их быть настоящими защитниками своей Родины. Ведь для того и поднимаются они на своих грозных машинах в воздух, для того и живут и работают, чтобы никогда не повторился сорок первый, чтобы всегда было мирным небо над нашей страной…
Вот о чем думал я в тот солнечный день на берегу тихой речки, вслушиваясь в угасающий звук далекой сирены…
Лиловая туча медленно набухает, темнеет, становится грозной. Все быстрее набегают на землю сумерки, легкий туман тянется над полигоном от маленького озерка.
Увидит ли, сумеет ли угадать мишени в этом мареве командир? Найдет ли?..
Глубокая ночь.
Только что кончились полеты. Гаснут, остывают мощные прожекторы, освещавшие взлетную полосу. После грохота самолетов особенно мягкой, словно бы ощутимой не только на слух, но и на взгляд, на ощупь, кажется ночная тишина. Из леса, обступившего аэродром, тянет прохладой и сыростью. Только теперь чувствуешь, как спадает, медленно отпускает людей та напряженная сосредоточенность, которая неизбежно сопровождает любые полеты. Впрочем, во время полетов, когда, оставляя за собой огненный след, круто уходят вверх, в темноту боевые машины, когда заходят они потом на посадку, касаются бетонной полосы, бегут, причудливо светясь в луче прожектора, распуская за собой шлейф тормозного парашюта, это напряжение здесь, на командном пункте, почти незаметно. Спокойно звучит голос руководителя полетов, подполковника Чесноченко, буднично, даже как-то по-домашнему тихо, деловито звучит голос дежурного штурмана, отвечающего на запрос гражданского, рейсового самолета: «Я — Поляна, пролет разрешаю…» Идет работа, обыкновенная, будничная, привычная для этих людей работа. И только теперь, когда наступает тишина, когда гаснут прожекторы, когда руководитель полетов поднимается со своего кресла и потягивается, разминаясь, — сколько часов осталось позади? — ощущаешь вдруг, какой нелегкой была эта работа.
— Ну, как, Сенцов, — посмеиваясь, спрашивает вдруг Чесноченко, — сыграем завтра в волейбол? Как твои прогнозы?
— Сыграем, отчего же не сыграть, товарищ командир, — отвечает Сенцов, старший лейтенант, начальник метеостанции. И по тому, как разговаривают они друг с другом, как посмеивается командир, как нарочито серьезно, даже с некоторым глубокомыслием отвечает ему Сенцов, как оба они, словно два актера, подыгрывают друг другу, угадывается, что подобный разговор ведется уже не впервые, что волейбольная тема, давнее соперничество между командой лейтенантов и командой «ветеранов» — неиссякаемый источник шуток и острот.
— Ну, и как же ты, Сенцов, мыслишь, отчего это молодые у нас, стариков, никак выиграть не могут? Как это по-научному объяснить? — все так же посмеиваясь, спрашивает Чесноченко.
— Так, товарищ командир, объясняется это очень даже просто. У вас старания больше, вы все стараетесь доказать, что еще молодые, а молодым, им доказывать нечего, вот они и проигрывают…
Они оба смеются, глядя друг на друга, подполковник Чесноченко и старший лейтенант Сенцов, смеются и те, кто слушает их шутливый спор, и эта разрядка сейчас, посреди ночи, после нескольких часов напряженной работы, как нельзя более кстати.
Завтра вечером они и правда сойдутся на волейбольной площадке и будут азартно и отчаянно резать мячи и ставить блок, и болельщики будут от души подбадривать то одну, то другую команду…
Еще с курсантских времен сохранил, не утратил Чесноченко любовь к спорту.
Это по его инициативе в городке был залит каток, сооружена хоккейная коробка. И началось повальное увлечение хоккеем. Закончится рабочий день, сразу клюшки в руки — и пошла баталия! После занятий в учебных классах, после совещаний в штабных кабинетах — как славно размяться на льду, на свежем морозном воздухе! И те, кто давно уже владел клюшкой, и те, кто лишь сейчас встал на коньки, — все выходили на лед, все сражались с одинаковой страстью. Молодые против «ветеранов», офицеры против старшеклассников — какие только сражения не кипели здесь! И, пожалуй, редкая игра обходилась без Чесноченко.
Как-то один из офицеров — назовем его полковник С., по должности он был подчинен командиру полка, но звание имел выше, — сказал Чесноченко:
— Константин Константинович, послушайтесь моего доброго совета: не дело командира полка бегать с клюшкой в руках…
— Летчик должен быть хорошим спортсменом, — отшутился Чесноченко.
Но полковник не принял его шутку.
— Не смейтесь, Константин Константинович, не смейтесь, я вполне серьезно. Вы подрываете свой авторитет. Командир полка на виду у всех носится по льду вместе со школьниками! Или вы считаете, что таким образом приобретаете популярность? Подумайте, Константин Константинович, если не о своем личном авторитете, то об авторитете командира полка подумайте. Должность обязывает.
— Знаете, у нас, наверно, очень разные понятия об авторитете, — ответил тогда Чесноченко. — И в хоккей я играю не ради авторитета, а просто потому, что мне нравится эта игра, только и всего.
Все же разговор этот оставил в душе неприятный осадок, и мысленно Чесноченко не раз еще возвращался к нему.
«Из чего складывается авторитет командира? — думал он. — Командир должен быть отличным летчиком, мастером своего дела. Это раз. Это первое и непременное условие. Надо быть требовательным и принципиальным. Это два».
За свою службу Чесноченко повидал командиров, которые — особенно в трудную минуту — предпочитали спрятаться за вышестоящее начальство: мол, я бы лично и рад дать вам передышку, мол, я понимаю, что вам тяжело, но вот, мол, начальство требует… Такая позиция, такое стремление — за чужой счет казаться добреньким в глазах подчиненных — всегда были особенно ненавистны для Чесноченко. Быть честным и открытым в отношениях с людьми. Не делать вид, а быть самим собой — вот что важно.
В маленьком военном городке каждый человек, а особенно командир, всегда на виду. Как разговариваешь ты с человеком, обратившимся к тебе за помощью, и как твоя жена ведет себя в гарнизонном магазине — все важно, все оставляет свой след. Нельзя чураться людей, без них ты ничто, какой бы пост ты ни занимал, ты должен помнить это.
И вовсе не тем особенно задел Чесноченко теперь уже давний разговор с полковником С., что полковник ставил под сомнение его авторитет, а тем, что в словах этого человека угадывалась скрытая недоброжелательность по отношению к окружающим людям. Он словно бы заранее исходил из того, что люди непременно должны подумать о тебе плохо. Натура Чесноченко не принимала такого взгляда, такого подхода. Он всегда верил в людей, в тех, кто окружал его, кто работал с ним, и это, именно это придавало ему силы.
Что же касается полковника С., то они так и не сумели понять друг друга и вскоре расстались, надо думать, без особого сожаления…
Вдали, над горизонтом, возникают, быстро увеличиваются две точки. Нет, это еще не командир. Пара истребителей-бомбардировщиков стремительно проносится над полигоном.
— Видимость слабая, Цели не вижу, — докладывает ведущий.
— Отход разрешаю, — говорит в микрофон Швырев.
Самолеты делают разворот, грохот двигателей удаляется следом за ними, затихает в небе…
А как же Чесноченко? Я уже успел немного узнать его характер — не такой он человек, чтобы уйти вот так, не достигнув цели.
Я обеспокоенно поглядываю на Швырева. Но Швырев спокоен, он сосредоточенно смотрит туда, откуда должен сейчас появиться самолет командира…
Еще в самом начале нашего знакомства с Чесноченко я не удержался, задал ему наивный журналистский вопрос:
— Скажите, а бывали у вас такие полеты, которые запомнились бы надолго, чрезвычайные происшествия какие-нибудь, а?
Он засмеялся, ответил шутливо:
— Не помню. Честное слово, не помню. Если что и бывало, так поскорее стараешься забыть, а то потом по ночам сниться будет, спать перестанешь… — И добавил уже серьезно: — А вообще, летчик долго помнит тот день, когда сам удовлетворен своим полетом, когда ощущение остается: «Вот слетал так слетал!» Слетать без ошибок — это ведь тоже искусство.
Потом те же самые слова я услышал еще раз уже от штурмана полка подполковника Валерия Павловича Швырева. Валерий Павлович награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Награжден за мужество, проявленное в аварийной ситуации. Во время полета у машины отказала, не вышла передняя стойка шасси, Швырев имел право покинуть самолет, катапультироваться, но он не сделал этого. Посадил машину, причем на подобного типа самолете такая посадка была совершена впервые.
Невысокий, круглолицый, светловолосый, Валерий Павлович легко смущается, даже краснеет, то ли от стеснения, то ли от досады, когда заходит речь об этом случае. Бывает разная скромность: иной раз скромность — это словно ширма, прикрывающая честолюбие, жажду известности, — вроде бы и отказывается человек говорить о себе, вроде бы выказывает нарочитое пренебрежение к известности, но лишь оттого, что знает: так принято, так положено. А есть скромность истинная, непоказная. У Швырева скромность — это черта, нет, даже не характера, а натуры. «Вы зачем меня расспрашиваете? — интересуется он, и страдальческие нотки слышатся в его голосе. — Опять писать будете? Так прошу вас, пишите, как было. А то распишут, распишут — хоть прячься, честное слово! Летчики наши ведь такой народ — любят подначить, прохода потом не дают!»
Что ж, выполняя его просьбу, я не стану додумывать, что испытывал, что мог он чувствовать один в кабине самолета, когда принимал рискованное решение, я напишу все так, как рассказывал он сам.