— Стойка шасси была повреждена, вероятно, во время стрельбы. Я почувствовал: что-то случилось, еще до того как обнаружил, что шасси не выпускается. Услышал шипение, посторонний фон. Обтекание не то. Уменьшил скорость, пошел на шестьсот. Когда стал выпускать шасси, не вышло. Доложил руководителю полетов. Он отвечает: действуйте по инструкции. Ну, я попытался выбить шасси, маневрировал так и сяк — ничего не выходит. Попросил разрешения на посадку. Зашел — сел. Вот и все.
— Все? — спрашиваю я.
— Ну да. Такое ощущение было — прополз, как на салазках, на лыжах. Нормально, одним словом. Потом ткнулся носом. Подбежали ко мне, видят: жив, здоров, ни одной царапины.
— Ну а не было у вас мысли катапультироваться?
— Да нет. Я был уверен, что сяду.
— И все-таки страшно было?
— Да что там говорить! Не думал я об этом.
Этот его полет, эта его посадка, то, что не оставил он, сумел сохранить машину, потом помогли еще лучше освоить летчикам этот тип боевой машины. Но Швырев сейчас не говорит об этом, он почти слово в слово повторяет те слова, которые я уже слышал от Чесноченко:
— Вот когда полет удачно пройдет, когда отбомбишься на полигоне точно, вот такой полет долго помнится… Всякие же мелочи жизни, они забываются… А вообще машина хорошая, очень хорошая, надежная, мне на многих приходилось летать, так скажу, на этой летать — одно удовольствие… — Швырев воодушевляется. Сейчас он видит и чувствует что-то такое, чего не вижу и не чувствую я. — Особенно красивый полет, когда скорость, перегрузки — все лампочки в кабине мигают, голос в наушниках звенит, это специальная запись включается, предупреждающая о перегрузках… Красивый полет, красивый!..
И я, слушая его, думаю о том, что, наверно, и правда летчик, когда он один в самолете, когда он один на один с небом, со скоростью, испытывает совершенно особое, ни с чем не сравнимое ощущение. Все-таки, когда в машине есть и пилот, и второй пилот, и штурман, и стрелок, когда летят они все вместе, — это одно дело, а когда летчик один управляет машиной, когда он и пилот, и штурман, и стрелок одновременно, когда он один вырывается за пределы звука, когда только ему одному подчиняется совершеннейшая машина — это совсем иное. Я не раз слышал, как летчики пытались словами передать это ощущение и замолкали сокрушенно — видно, никакие слова не могут передать это состояние, это надо испытать самому…
О Швыреве писала «Ленинградская правда», писала военная окружная газета, его снимало телевидение. И как бы ни относился он сам к этому повышенному вниманию, надо сказать: он его заслужил. И даже, пожалуй, не только или, вернее, не столько тем, что сумел посадить самолет в тяжелых условиях, сколько тем, что всем своим немалым опытом, всей своей жизнью военного летчика был подготовлен к этому: не растерялся, не поддался панике — для него и эта необычная, связанная с риском посадка была лишь продолжением той работы, которую он делает изо дня в день…
…Чесноченко был на юге, на Черном море, отдыхал в санатории, когда вдруг однажды вечером увидел на экране телевизора свой родной аэродром. И хотя, кажется, все военные аэродромы, их бетонные полосы похожи друг на друга, как близнецы, все-таки по каким-то неуловимым признакам он сразу узнал с в о й аэродром. По полосе бежал самолет. Вот он остановился, замер, откинулся фонарь кабины, и на экране возникло такое знакомое, несколько смущенное, непривычно напряженное лицо Швырева. Шел фильм из серии «Наша биография». Фильм был посвящен 43-му году. События того уже далекого военного времени перекликались, по замыслу сценариста, с событиями сегодняшнего дня, мужество летчиков Великой Отечественной находило свое продолжение в мужестве летчиков нынешнего мирного времени…
Наша биография… Пожалуй, особый смысл заключался в том, что рассказ о Валерии Павловиче Швыреве попал именно в этот фильм. Потому что из сотен, из тысяч, из десятков тысяч таких вот индивидуальных, славных, честных и мужественных биографий и складывается в конечном счете наша общая биография — биография нашей страны…
— Идет!
Я еще ничего не вижу, а Швырев уже отдает в микрофон команду:
— Восемьсот первый, подход разрешаю.
— Восемьсот первый, на боевом курсе.
— Восемьсот первый, вижу, работать разрешаю…
С той минуты, как летчик опускает фонарь кабины, как докладывает руководителю полетов о готовности к взлету, он остается один на один со своей машиной. Один ли? А те люди, кто готовил самолет к вылету, кто дотошно и тщательно проверял работу двигателей, радиоэлектроники, вооружения? А те, кто обеспечивает сейчас связь? А те, кто с момента взлета следит за движением светящейся точки на экране радиолокатора, кто вычерчивает его маршрут на планшете? Кто работает на радиомаяке и подсвечивает посадочную полосу прожекторами, кто расшифровывает показания приборов объективного контроля и проверяет тормозные парашюты, кто дежурит в группе поиска, готовый в любую минуту подняться в воздух на вертолете?.. Разве все эти люди не причастны к полету? И разве не делят они с летчиком радость удачи и ответственность за ошибки? И как же важно летчику быть уверенным в них — в тех, кто остается на земле!
…Мне казалось, я узнал этого человека еще до того, как познакомился с ним: так часто возникала в разговорах, слышалась его фамилия. «Когда посадкой руководят Кучкаров или Зименков, я спокоен», — обронил как-то Чесноченко. «Кубок за первое место по волейболу вручается капитану команды, лейтенанту Кучкарову…», «Комсомольское собрание проводит Кучкаров…», «Победитель социалистического соревнования Кучкаров…»
Потом я увидел этого человека за работой. Едва самолет приближается к аэродрому, заходит на посадку, тут он поступает полностью «в распоряжение» лейтенанта Кучкарова. Должность Кучкарова так и называется: сменный руководитель посадки.
— Я — восемьсот первый. Условно отказали курсовые приборы!
Лицо Кучкарова озарилось азартной веселостью: «Это командир испытывает меня, устраивает мне проверку!» И тут же сосредоточенно склонился к индикатору курса. На экране яркая стрелка ходит, словно маятник, работает, точно дворник на смотровом стекле автомашины, высвечивая оранжевый треугольник. А вот и светящаяся точка — самолет, приближающийся к аэродрому. Сейчас он будет садиться вслепую, полагаясь только на команды Кучкарова.
— Восемьсот первый, разворот вправо, крен полторы минуты…
— Прямая, восемьсот первый.
— Понял, прямая.
— Восемьсот первый, выпускайте шасси.
— Восемьсот первый, удаление пятнадцать, правее восемьсот.
— Восемьсот первый, влево две секунды…
— На курсе, восемьсот первый.
— Восемьсот первый, удаление шесть, левее сорок…
— Восемьсот первый, левее тридцать…
— Восемьсот первый, начало полосы…
Склонившись к песочно светящемуся индикатору, Кучкаров работает легко и уверенно, без напряжения, так что начинает казаться, будто ничего сложного и нет в этой работе. Я давно уже заметил, что один из самых верных признаков высокого профессионализма в работе, подлинного мастерства как раз в том и заключается, что, когда смотришь со стороны, тебе представляется, что нет ничего проще освоить это дело, что и ты запросто смог бы работать так же.
А между тем было время, когда Кучкаров не думал и не гадал, что ему придется осваивать эту профессию — профессию руководителя посадки. Совсем иные у него были планы, совсем иные надежды. Но судьба его сложилась негладко. Он был курсантом училища, уже начинал самостоятельно летать, когда внезапно произошло несчастье. Нет, не в воздухе, не в полете — на земле. На стройке он оступился, упал с лесов, получил тяжелую травму. Врачи выходили его, но летать запретили. Он тяжело переживал этот запрет, казалось, вся жизнь рушится, идет насмарку. Перед ним был выбор: уйти из авиации совсем, демобилизоваться, или остаться в наземном составе. Он выбрал второе. Видно, правду говорят: кто прикоснулся к авиации, тому уже трудно расстаться с ней.
Так он получил свою новую специальность. Теперь он не жалеет о решении, которое принял в те трудные для него дни.
Говорят: беда не ходит одна. Но я уверен: и радость, и успех, и удача тоже не ходят поодиночке. И в этом нет никакой мистики. Просто когда человек испытывает душевный подъем, когда он полон радостной энергии, все у него ладится, он словно бы заражает этой энергией окружающих и удача сама идет к нему в руки.
С девушкой, которая вскоре стала его женой. Кучкаров познакомился случайно, в автобусе. Она только что приехала сюда, в эти края, из Молдавии, приехала как будто бы нарочно, чтобы встретиться с ним, с Кучкаровым. Человек веселый, Кучкаров не удержался тогда от искушения поначалу прикинуться гражданским парнишкой, благо был он в штатском костюме, зато когда потом предстал перед своей новой знакомой в летной форме — то-то был эффект! На четвертый день он сделал ей предложение.
Их свадьба была стремительной и счастливой. Кучкаров увез Нину к себе на родину, в Ташкент, в их распоряжении была всего неделя. До сих пор сам Кучкаров с радостным изумлением вспоминает те дни. В первый же день он отправился в загс выяснять, когда их смогут зарегистрировать, а Нина осталась мыть голову. Она еще не успела просушить волосы, когда Кучкаров уже примчался обратно: идем, собирайся, быстро! Даже непреклонные сотрудники загса не сумели устоять перед его решимостью и веселым напором. «Офицер я или не офицер, в конце концов, авиатор или не авиатор, чтобы не суметь убедить персонал загса!» — смеялся он. В этой стремительности, в этой жизнерадостности — весь он, лейтенант Кучкаров — энергичный, общительный, веселый…
Теперь мечта Кучкарова — поступить в академию. И я уверен, что эта его мечта рано или поздно сбудется.
Наверно, именно таких людей, как лейтенант Кучкаров, как подполковник Швырев, как многие другие, имел в виду Чесноченко, когда однажды сказал мне:
— Я знаю, в полку еще есть недостатки, нам еще нужно работать и работать, чтобы оправдать звание отличного полка, звание лидера. Но вот за что я могу без колебаний ставить «отлично», так это за старание наших людей, за их труд. Да, без колебаний.