Помню свою радость, когда к нам приходил высокий, красивый гость — «геолог и путешественник», как говорил папа. Гость удивительно рассказывал, а потом замолкал, о чем-то думал, мы ждали, когда он заговорит снова. Вначале он приходил один, но как-то мы узнали, что к нему с фронта едет жена. Мама и папа заранее восхищались ею: ведь она всю войну была врачом-хирургом. Мы слышали, что они не виделись очень долго, дольше, чем шла война. Нам внушали, что Елизавета Ивановна и Николай Николаевич очень хорошие люди. Как легко было в это поверить!
…Елизавета Ивановна появилась на нашем «п и р у» в гимнастерке и высоких сапогах, сияющая, счастливая, с бесчисленными праздничными мелочами для детей и взрослых. Я не отходила от нее, влюбилась с первого взгляда, она была шумной, доступной, озорной. Николай Николаевич жил тогда в довольно большом номере старой гостиницы, — с прихожей и кухней, — это теперь старой, а тогда единственной в Норильске. Елизавета Ивановна превратила это жилье в чудо. Как там было уютно и красиво! Запах пирогов, белая скатерть, музыка, немножко танцев и много разговоров негромкими голосами, — нам разрешено было быть среди взрослых, слушать все, о чем они говорят, задавать вопросы.
Тогда мы вряд ли что-нибудь понимали, но теперь я знаю, что моих родителей и их друзей объединяло доверие друг к другу, лирическая привязанность мужчин к женщинам и женщин к мужчинам, одинаково понимаемая ими любовь, которую они и не прятали от детей, потому что она была настоящей, жила в них естественной жизнью. И, конечно, они были связаны любимым делом, без этого вообще не было бы никакого союза, никакого общения и… никакой любви. Такие это были люди. Норильск, его будущее — вот чем они все жили…»
Этот монолог неиссякаем. Воспроизвожу его, теряя по пути один эпизод за другим, интонацию, разные повторы, словом, все обаяние живой речи. Многокрасочно, со всеми оттенками выражений рассказывает об Урванцевых Милада Николаевна Гершунова, норильчанка, инженер горно-металлургического комбината. Она показывает массу фотографий: «Вот здесь мы жили…», «Это мама с папой…», «А вот Елизавета Ивановна…».
Характер человека складывается в детстве, во многом зависит от домашней атмосферы, — не от того, чему учат, а от того, как живут. Преклонение перед жизнью, уважение к людям, духовные ценности, которыми дорожишь больше, чем удобствами и комфортом, — все это у Милады Николаевны — из родного дома, из детства, окруженного, как она сама сказала, легендой. Послевоенное детство… Какой же это такой легендой? Жилось тяжело — и несытно, и несладко. А вот память взяла и сохранила праздник. В той жизни все пересиливала любовь. Детям же радостно только возле любви.
Мать Милады Николаевны, Галина Владимировна, в конце шестидесятых годов привезла больного мужа в Ленинград, надеялась вылечить здесь его тяжелую болезнь, но он скончался, она похоронила его в Луге, под Ленинградом. В Норильске ей стало как-то не по себе, и она перебралась вскоре в Лугу, поближе к родной могиле. Здесь и живет одна, но не одиноко.
Калитка в палисадник, зеленая дорожка к дому с музыкальным звонком в дверях.
Яблоко от яблони… Так похожи мать и дочь. Столько в этой семидесятичетырехлетней женщине душевной энергии и силы. От нее трудно оторвать глаза — стройна, подтянута, руки плывут в красивом, не сыгранном жесте. Приветлива прямо с порога. А за порогом — благословенная тишина дачного уюта. Круглый стол, покрытый клеенкой, сразу наряжается в белую скатерть, тут и свежая ватрушка, и пирог с вареньем, кофе. Будто мы с этой женщиной старые друзья и очень соскучились друг по другу, и ждем не дождемся поговорить по душам.
Сейчас, сейчас, она с удовольствием расскажет о Елизавете Ивановне и Николае Николаевиче, только вот не переоценила ли дочь ее способности к воспоминаниям, — впрочем, стоит лишь заговорить сердцу…
И в прелюдии, и в беседе она будет одинаково взволнованной, доберется до тончайших черточек характера любимых своих Урванцевых, — так глубоко понимает она в людях, так интересно говорит и, не желая того, открывает свое поразительно доброе сердце. Пусть так же помнят о нас наши друзья!
Она скажет о величии дел и заслугах Николая Николаевича и поставит рядом с этим его поразительную скромность в быту.
Она скажет о женщине, о жене, о том, как можно суетливостью, нетерпением, капризами погубить талант мужа, и, имея в виду Елизавету Ивановну, поразится ее дару — так глубоко и полно понять натуру Николая Николаевича, войти во все его интересы, окружить его великой заботой, раствориться в его личности, не потеряв себя.
«Они соединились очень удачно: он не сухой, нет, скорее, рациональный, а она очень бурная, открытая. И несмотря на такие характеры, — они часто поступают вопреки своим натурам, и она, бурная, не выскажет ему ни единого упрека, даже если он вспылит или сделает по-своему, а он, рациональный, не ляжет спать, пока не разделит с ней всю ее работу по дому. Что же это, если не любовь?»
— А вы разве не заметили, — спросила меня Галина Владимировна после долгой нашей беседы, — вы не заметили, что Николай Николаич страшно любит Елизавету Ивановну?
И со свойственной ей точностью речевых акцентов, с этой ее необыкновенно милой манерой стоять на своем, удивляться, удивлять всякими парадоксами, весело смеяться, сказала:
— Он и сейчас влюблен в нее. Он ее совершенно обожает.
— А их любовь в молодости?! — как-то мечтательно произнесла Галина Владимировна. — Это же целая романтическая, даже нет — романическая история! Их обоих охватило внезапное и сильное чувство, от которого не захотели, не смогли избавиться ни он, ни она. Елизавета Ивановна поняла, как подчинилась ему всем своим существом, подпала под влияние сильного человека, который стал неожиданно для нее самым близким и дорогим.
…Дверь мне открыл Николай Николаевич. Помог снять плащ. Пригласил в кабинет и первым пошел мелкими шагами. Сел в кресло перед большим письменным столом. Выражение его лица говорило: я готов вас слушать… Он молчал, старенький мягкий человек, в тот первый раз по-домашнему, по-стариковски одетый, уютный, — что-то он делал до меня, на столе лежало сито с дыркой у края, наверное, он и чинил это сито. Руки его сейчас отдыхали, лежа на коленях. Взор был обостренно внимательным. Вошла Елизавета Ивановна, сухощавая, высокая, выше Николая Николаевича, не седая, в очках, более проворная, чем он, видно, что и теперь очень живая, и хотя ей восемьдесят девять, старушкой ее никак не назовешь.
Так мы познакомились перед моей поездкой в Норильск.
Урванцев и Норильск — два нерасторжимых понятия. Я ехала в Норильск, чтобы понять жизнь Урванцева.
Более шестидесяти лет назад, в 1919 году, маленькая экспедиция во главе с выпускником Томского политехнического института Николаем Урванцевым высадилась в Дудинке и пешком отправилась на то место, где сейчас стоит Норильск. Экспедиция искала уголь. Северный морской путь остро нуждался в топливе.
Тут была тогда голая тундра — и больше ничего не было. За спиной молодого геолога, кроме вуза, тоже, собственно, не было ничего. И для него, и для Норильска 1919 год стал началом всего.
Что же вместили в себя эти шесть десятков лет? Как были прожиты? В чем секрет цельности этой редкой судьбы? И чему стоит нам всем поучиться, чтобы успеть свои жизни потратить с толком?
Знаменитое имя Урванцева мне было хорошо известно по литературе. И о нем писали, и сам он написал немало. Вот — будто нарочно к моему визиту — подоспело издание новой книги Н. Урванцева «Таймыр — край мой северный». И я взяла ее с собой, чтобы Николай Николаевич что-нибудь написал мне на память. Однако на первый раз не дерзнула. Вот заслужу — тогда.
А Николай Николаевич, узнав, что я еду в Норильск, обрадовался, заинтересовался. Не готовая к разговору об «ученых делах», я и не стала его затевать, и вот — не было бы счастья, да несчастье помогло — отпирались сами собой замки просто к жизни двух на вид самых обыкновенных старых людей, сидящих сейчас передо мной.
Сквозь знаменитое и м я мне захотелось пробраться к живой сути ч е л о в е к а, и, как я теперь видела, не одного человека — Урванцева, а двух людей — Урванцевых. Мне захотелось этого не раньше, не предварительно, а внезапно, сейчас, в их доме — так было легко и просто с ними. Так легко и с любыми другими стариками, которые — только коснись — по-житейски расскажут о своих переживаниях. Мы редко и неохотно их слушаем.
— Что же вы не на даче? — в какой-то момент спросила я.
Мое слово «дача» крайне удивило Елизавету Ивановну. «Что вы? Какая дача?»
Да, конечно, у них никогда не было и не могло быть никакой дачи. Оба они — автомобилисты, и куда захотели — туда поехали. Только что вернулись они от знакомого егеря, охотились, наслаждались воздухом, лесом, рекой, но — замерзли. Очень уж плохое нынче лето.
Оберегая Николая Николаевича, машину сейчас водит только Елизавета Ивановна. В Ленинграде ее знают и как заядлого автомобилиста. (До последней поры она была общественным инспектором ГАИ!)
— Вы и на работу отвозите Николая Николаевича?
И опять это ее не принимающее «что вы?». Надо плохо знать Николая Николаевича, чтобы так подумать. Он спокойно переносит городской транспорт, на третий этаж своей ленинградской квартиры поднимается без лифта, а кусок Мойки — к Научно-исследовательскому институту геологии Арктики (теперь он относится к «Севморгео») — сознательно идет пешком, там у него любимые грачи, надо их покормить, послушать их разговоры… Да и есть о чем подумать на прогулке…
Город, в котором Урванцевы безвыездно живут теперь уже четверть века, связан тесно с их судьбой. В тридцатые годы, после норильских экспедиций, Николай Николаевич работал в НИГА, Елизавета Ивановна, окончив медицинский институт, начинала тут свою деятельность врача.
Оглядываюсь в кабинете Николая Николаевича по сторонам, тут интересно, как в музее. И духу нет от стандартного, холодного, нежилого уюта: все подчинено умственным трудам, удобству, покою, а любимые предметы и вещи возвращают к прошлому. Одна стека сплошь завешана акварелями Таймырского побережья — остров Диксон, прибой на острове Песцовом, верховья реки Агапы… Другие акварели изображают первые дома на Севастопольской улице в Норильске… Большие живописные портреты Елизаветы Ивановны и Николая Николаевича… Шутливый рисунок — на память от учеников… Цветные фотографии под стеклом — Елизавета Ивановна совсем молодая. Так выглядят невесты.