Пожалуй, можно спросить и об этом: когда и где они познакомились?
Так уж это странно произошло и так давно было — в 1922 году. Он приехал в Новониколаевск (Новосибирск) по делам… «Я был тогда довольно колоритной фигурой: человеком, только что вернувшимся с далекого Севера, где зимовал, вел разведку угля, путешествовал все лето по неизвестной реке и даже плавал на простой рыбачьей лодке далеко на побережье Ледовитого океана… Рассказывал я об этом с увлечением…»
Это было в веселой молодой компании, в застолье, и Николай Николаевич заметил, что его с особым интересом слушает молодая женщина с живым энергичным лицом, Елизавета Ивановна.
— Представьте себе, — прерывает она его монолог, — что Николай Николаич ни больше ни меньше, как произнес тогда во всеуслышанье: «Эта женщина будет моей женой…»
Как же он так у г а д а л судьбу? Чего тут было больше: интуиции? Таланта? Ведь только час как они были вместе, и он понял, что сидевшая напротив незнакомка и есть его единственная любовь.
Николай Николаевич даже не улыбнулся на мой вопрос, ответил серьезно, с достоинством:
— Передо мной сидела миловидная молодая женщина, в энергии которой нельзя было сомневаться ни минуты. Она оказалась в командировке, одна проделала путь от Москвы до Новониколаевска, что говорило о ее характере. Мне предстояла суровая жизнь путешественника, и разделить ее со мной мог только человек самоотверженный, умный и добрый. Я увидел, что Елизавета Ивановна именно такой человек, и не ошибся.
Николай Николаевич потянулся за чем-то на большом своем старинном письменном столе. Чего тут только нет: камни, компас, часы, линзы, гранки, ручки, кисточки, напильники, ножички, тетради, книги, мангазейский маленький тигель для плавки руды, лампа, которую держит молодой бронзовый сатир… Как много говорят вещи о хозяине! То, за чем тянулся Николай Николаевич, была толстая рукопись — триста страниц на машинке.
— Вот здесь, — он долго листал, — на сто девяносто второй странице я описываю нашу встречу с Елизаветой Ивановной… Можете посмотреть.
Он поднял на лоб очки, взял линзу, приблизил ее к тексту. Потом посмотрел на меня. Теперь, когда он был без очков, я видела его счастливые глаза.
Он только что завершил эту большую работу, посвященную норильским экспедициям 1919—1926 годов. Я прошу у Николая Николаевича рукопись домой — на два дня.
— С удовольствием вам дам, — говорит он. — Мне очень интересно мнение первого читателя.
Дочитывая очередную главу, я закрывала глаза, чтобы все это увидеть. Молодой горняк, высокий, поджарый, в форменной фуражке, лезет по крутому уступу Енисея, все осматривает, берет образцы — ищет уголь: «Промышленного значения такие прослои, конечно, иметь не могут…» И, значит, путь должен лежать дальше, в тундру, к норильским горам; под ногами — месиво глины и цепкие, как проволока, заросли карликовой березки; ледяная вода, тучи оводов, мошкары; олени, падающие от измождения, — шутка сказать, восемьдесят пять километров бездорожья и вечной мерзлоты; «темная пурга» — этот хаос в природе, когда «снежные иглы смешиваются со снежной пылью, взвихренной ветром с земли…».
Но снаряжается — по инициативе Урванцева — одна экспедиция за другой.
1920 год. Нащупан уголь. «Судя по осыпям, выходы пластов, по-видимому, окаймляют гору Шмидта…» Обнаружены сульфидные медно-никелевые руды на горе Рудной — всего в полутора километрах от угольных пластов горы Шмидта. «Такое благоприятное сочетание в природе встречается не часто».
1921—1922 годы. Первая зимовка. Строительство первого дома на нулевом пикете.
1923—1924 годы. Еще одна большая экспедиция. Она особая в жизни Урванцева. Он зимует вместе с Елизаветой Ивановной. Никакую свою будущую эпопею (даже и Северную Землю!) он никогда не поставит рядом с этой. Я спрошу — почему? «Как бы это вам помягче сказать? Кроме работы у нас был еще и медовый месяц…»
К р о м е р а б о т ы… В невероятно трудных полярных условиях, при самом минимальном и примитивном оборудовании непрерывно шла проходка двух штолен, была пройдена буровая скважина через все рудное тело, и тем определена его толщина… Тысяча тонн добытой руды — вот результат этой работы. А быт людей? Организация их труда? Сложные характеры… А громадное стадо оленей, доставившее сюда всю технику, снаряжение, продовольствие; — как сберечь его на обратный путь?
Участник этой экспедиции, большой друг и помощник Урванцева Виктор Александрович Корешков оставил воспоминания, привлекающие своей достоверностью, подробностями, точными характеристиками людей. О Николае Николаевиче в них рассказано не елейно, не подобострастно — виден человек деятельный, решительный, на которого временами находило угрюмое молчание. «…Это обычно бывало в периоды неполадок в работе экспедиции. Нужно пояснить, что такие периоды были для нас тягостными. Его все раздражало: и наша веселость, и плохая погода, но он обычно уходил тогда в свою комнату…»
Елизавета Ивановна, надо думать, и тут выручала всех, но вспыльчивый руководитель огорчал и ее.
У скольких супружеских пар был т а к о й медовый месяц?
Вот еще один штрих из рукописи. «В нашей комнате под кроватью лежал динамит «гремучий студень». Рядом у кровати стоял сундук с бикфордовым шнуром и чемоданчик с капсюлями. Теперь мы с Елизаветой Ивановной ограждены со всех сторон».
Трудно, но молодоженам не изменяет чувство юмора.
Елизавета Ивановна — врач экспедиции, но лечиться к ней приходят в основном местные жители, они любят доктора и жалуются то на «кашлю», то на «брюхо». Елизавета Ивановна — и прекрасная хозяйка дома. Она умудрилась привезти из Красноярска самовар, чайный сервиз, обеденную посуду, и «эта сервировка, — как напишет Николай Николаевич в рукописи, — создавала приятное чувство домашности». И дальше, после точки, без абзаца, последуют слова: «Говорили о Норильске, о его будущем».
В домике был граммофон и пластинки, слушали Собинова, Шаляпина, Нежданову… «В карты играли мало, разве только в пургу, когда на улицу и носу высунуть нельзя. Собиралась партия в преферанс. Я в карты никогда не играл, не любил это занятие».
«…Из дома в ясную погоду было видно и слышно, что делается на горе Рудной. Светились огоньки штольни и вышки, слышно постукивание молотка по буру, стрекот мотора».
«…Уже накопилась опытная партия руды. Но вывезти ее нам будет трудно. Руду отправляем в Петроград в деревянных бочках, а складываем до Дудинки — в мешки. Бочки легко купить в любой фактории».
Экспедиция подходит к концу. Наступает время расчета с рабочими. «О нас, судя по всему, забыли, и перестали переводить на текущий счет Красноярского банка деньги…» Надо кого-то посылать в Москву, в Центрпромразведку. Но — кого? Всех перебрали по пальцам. Кроме Елизаветы Ивановны — некого. «Послать ее в далекий путь одну решиться нелегко, однако иного выхода нет».
Николай Николаевич пишет о Елизавете Ивановне редко. Она — герой повествования наравне со всеми другими. Мы нигде не прочтем «личного» и «волнующего», как он скучал без нее или как нервничал, когда ей приходилось брать на себя непомерную ношу. Но детали, будто бы сухо изложенные, обретают в его воспоминании о былом по-настоящему лирическую силу.
…Она едет в Москву. На Енисее ледоход. Попутных пароходов нет. На счастье, подвернулся катер, но места в каюте и кубрике заняты. Она шесть дней мерзнет на палубе в маленькой палатке, но в двухстах километрах выше Туруханска не станет и этой счастливой оказии: катер уйдет вверх по Нижней Тунгуске. Теперь остается один, подсказанный местными рыбаками путь — бечевой на собаках. Собаки бегут по берегу и тянут лодку, а хозяин правит… Добрые люди достали лодку, дали двух собак, — так и двигалась Елизавета Ивановна до Енисейска. Она очень устала, лицо ее распухло от укусов комаров и мошек. Попавшиеся в пути знакомые Урванцеву топографы сфотографировали ее и подарили «моментальный» снимок на память. Он ей очень пригодится в истории с «выколачиванием» денег. Их, конечно, не будет в Москве. И ее пошлет в Петроград, предварительно позвонив в Петроградский геолоком, сам Иван Михайлович Губкин, которому были тогда подчинены все геологические и геологоразведочные работы. Но, несмотря на это, препятствия появятся и здесь. Тогда Елизавета Ивановна прорвется на ученый совет геолкома и попросит ее выслушать: вот доклад ее мужа, Урванцева, о проделанной работе, вот — та фотография. («Может быть, она их убедит?») И что же? Убедила именно фотография. Сняв со сметы каждой из экспедиций и партий понемногу денег, собрали необходимую сумму. Через неделю, получив полный расчет, Елизавета Ивановна уезжала новым экспрессом Москва — Владивосток в Красноярск.
…Надо закрыть глаза, чтобы все это себе представить. Острее увидишь — лучше поймешь.
Вот уже второй или третий день гуляю по Норильску. Ищу его «лицо» и не нахожу. Это стыдно и нехорошо — нести в себе невосхищение Норильском. Ругаю дождь и низкое небо, — видно, они так придавили чувство. Открытие города произойдет, я это точно знаю, но почему не сразу? И как оно возникает у других?
Вот и хожу в предчувствии открытия. Нетерпение мое велико.
Арсений Иванович Башкиров оторвался от казенных бланков и графиков, лицо у него усталое, и только по глазам понятно — не казенный он человек. Нервный, горячий взгляд его выражает душевное беспокойство.
Башкиров не только директор Музея истории Норильского комбината, он еще и журналист, и историк, и горняк по профессии. Но самое любимое — история. Так, по любви, он занимается семидесятыми — восьмидесятыми годами России, а поскольку уже много лет живет на Крайнем Севере, то «копает» клады и этого края. Амундсен, Нансен, Вилькицкий… Он задумал книгу о первопроходцах.
— Урванцев? Я завидую вам. Рад, что собираетесь написать о Николае Николаевиче. Я близок к этому материалу, но мне иногда кажется, что у современных людей притухает интерес к истории: ну что, мол, «первый домик», ну что — «Урванцев»? Должное, разумеется, отдается, — я не об этом, не хватает душевной потребности обращаться к прошлому, к н а ч а л у. Я сам занимаюсь первопроходцами не случайно, для меня п е р в ы й ш а г — э