— Играешь? — спросил Бычков, показывая пальцем на доску.
— Играю.
— Хотел бы сразиться?
Ракитин кивнул.
— Разряд есть?
— Есть, третий.
— А у меня разряда нет, — усмехнулся Бычков. — Некогда в соревнованиях участвовать. Вот из-за таких, как ты…
Ракитин слабо улыбнулся.
Виктор Павлович решил рискнуть. Достал шахматы, расставил, дал возможность партнеру разыграть цвет фигур. Все как положено.
— Давай сыграем три партии, — предложил Бычков. — Но с условием: если я выиграю, ты все мне рассказываешь как на духу. Идет?
— А если я?.. — спросил Ракитин.
— Тогда… что бы ты тогда хотел?
Тот подумал и сказал:
— Мать свою хотел бы повидать. Вызовите ее сюда.
— Договорились.
Ракитин двинул пешку. Играл он уверенно, умно. Но Бычков со своим математическим складом ума не уступал ему. Партию играли долго, напрягая все силы. Бычков выиграл. И вторую выиграл, но гораздо уже легче. Ракитин помрачнел. И попросил все-таки сыграть еще раз… Надвигалась ночь. Иногда в кабинет Бычкова заглядывали коллеги и захлопывали дверь, пожимая недоуменно плечами: играет с преступником в шахматы? Ну и дела-а!.. Не знали они, что Виктор Павлович сам с большим удовольствием полежал бы сейчас дома на диванчике с газетой в руках.
Проиграв последнюю партию, Ракитин молча сложил фигуры, сказал хмуро:
— Раз уговор был, то слушайте… Записывать будете?
— Буду.
За окнами посветлело, а Ракитин все рассказывал и рассказывал, с каким-то ожесточением, словно очищал душу от скверны. Бычков писал. Страшненьким человеком оказался Ракитин, весьма… Но Бычков ни малейшим намеком не подал вида, что изменил отношение к нему. Наконец закончили. Ракитин подписал листы протокола, потом проговорил с тоской и неверием в голосе:
— Мать-то мою теперь уже не вызовете?
— Почему же, вызовем. Повидаешься, — ответил Бычков.
Ничего противозаконного в раскрытии этого сложного преступления, разумеется, не было. Но произошло оно как-то уж очень необычно, не по криминальным законам и вроде бы просто. Может быть, со стороны и могло так показаться, но на самом деле не просто: ведь другие-то не сумели!
В молодости, когда Бычков делал первые шаги на милицейском поприще, он занимался малолетними преступниками — подростками, обездоленными гражданской войной, которая все еще давала о себе знать. Некоторым службистам Бычков казался чудаком, действовавшим не по раз навсегда установленным правилам, а бог знает как. Но, к удивлению, добивался редких успехов. Один его коллега, работавший с ним в то время, рассказал о таком эпизоде. Ловили однажды пацанов, мелких воришек, которых накрыли на рынке. Те бросились врассыпную. Бычков погнался за одним, сверкавшим лохмотьями и голыми пятками, в картузе, натянутом на самые уши, стал быстро его нагонять (Бычков еще на заводе серьезно занимался легкой атлетикой и боксом, и ему не составляло труда настичь беглеца), догнал, но не стал хватать за шкирку, а продолжал бежать молча рядом. Мальчишка с испугу ринулся в сторону из последних сил, а Бычков — тут как тут. Наконец малец остановился в изнеможении, дыша как загнанная лошадь и размазывая пот по грязному лицу.
— Ну, — сказал Бычков, смеясь. — Ты же бегать совсем не умеешь. Кто так бегает? Посмотри: у тебя уже язык на плече, а я старше тебя, но даже не запыхался. Давай-ка, брат, разберемся сначала с нашими делами, а потом я научу тебя, как надо по-настоящему бегать…
Нехитрый фокус, а ребячье сердце было покорено.
Давно это происходило. Выросли те мальчишки. Взрослые парни, портившие кровь Бычкову, стали дедами. Самому Виктору Павловичу под семьдесят, но все равно жизнь его крепким узлом связана с ними. Он знает судьбу многих, которых считали отпетыми, но которых сам Бычков такими не считал и продолжал в них верить. Иногда встречается с ними, ему рассказывают о других. Конечно, не все вышли с честью из жизненных бурь, но таких земля долго не держит, рассыпает в пыль. Зато жизнь остальных доставляет ему радость, удовлетворение, потому что и он причастен к этим судьбам.
Выйдя в отставку, на пенсию, Бычков долгое время был одним из руководителей народной дружины Ленинского района, где жил с самого детства. (Как-то раз в кино я увидел с экрана знакомое лицо. В эпизоде киножурнала показывали награждение дружинников, в том числе Виктора Павловича, заместителя начальника штаба.)
В один тихий осенний день он отправился с трехлетней внучкой гулять и возле старого дома на Измайловском проспекте заметил группу людей — мужчины в небудничных костюмах, при галстуках… Господи, да это же… Целый букет! И с женами… Не успел подойти, как один из них, невысокий, худощавый, с густой седеющей шевелюрой — Виктор Ш. — окликнул с радостью Виктора Павловича и порывисто пошел навстречу.
Бычков от удивления развел руками, засмеялся:
— Фотографа вызывать или не надо? Что-то происходит, вижу, дело серьезное.
— Еще бы… Шапки долой. Степану Васильевичу орден дали. Трудового Красного Знамени…
— Ну-у, Степа, поздравляю!.. С меня приходится, — весело проговорил Бычков, с чувством пожимая лапищу круглолицему мужчине, с крупным носом и тяжелым подбородком.
— Давайте с нами, Виктор Павлович, по такому случаю… Мы как раз в «Метрополь» собрались.
Бычков отшутился, показывая на внучку:
— Я ведь при исполнении служебных обязанностей, не смогу, спасибо…
Да… Целый букет… Степа (шесть судимостей), Витька (семь), Иванов по кличке Чернявый (три или четыре), Володька Косой (кажется, что-то вроде этого)… Соберись они вот так же все вместе лет сорок назад — банда. Правда, бандой они никогда не были, промышляли в одиночку или с другими, но жили в этой округе, знали друг друга и сейчас общаются. Клички исчезли, помнят их разве что они сами да Бычков; остались фамилии и имена-отчества. У всех семьи. Степан — прокатчик, Виктор — начальник цеха, Володька — по снабжению…
О каждом Бычков мог бы рассказать. Жизнеописания получились бы интересными и поучительными. Особенно — Виктора Ш. С ним жизнь столкнула Бычкова, может быть, раньше, чем со всеми другими. Корни закопаны в нэпе.
Погубила Витьку страсть к дочери хозяйки, у которой тот снимал угол. Жила хозяйка за Путиловским заводом, у больницы Фореля, разводила огород, торговала на рынке корешками. Виктору шел тогда девятнадцатый год, работал слесарем на «Красном путиловце», подавал надежды — старший мастер Зубов не мог нахвалиться им: голова светлая, руки ловкие, быстрые, чувствующие тонко металл.
Девица была красива, капризна, любвеобильна. В доме то и дело менялись ухажеры — торгаши с золотыми перстнями на пальцах, нэпманы… Виктор пробовал обратить ее внимание на себя, в ответ получал насмешки, презрение. Понял: нужны деньги, и немалые.
А тут подвернулся случай. Один приятель попросил тайно выточить по чертежам набор отмычек для какого-то типа. Сделал два комплекта — один оставил себе. В руках оказалось триста рублей гонорара — деньги по тому времени баснословные. В два счета промотал их с хозяйской дочкой, которая сразу проявила к нему интерес. Любовь требовала еще… Тогда он уговорил приятеля свести его с тем человеком. Им был много раз судимый вор, еще с дореволюционным стажем. Пригляделись, понравились друг другу. Виктор пошел к нему на выучку. И завертелось…
Бычков узнал эту историю на допросе и по рассказам свидетелей. Виктор вызывал симпатию: душа нараспашку, ничего не таил, не заставлял при следствии ставить капканы, не пускал на ложный след. Что было — то было. Эту черту Бычков подметил сразу. Откровенность способствовала сближению.
Сидел Виктор обычно недолго, сравнительно, конечно, недолго — чистосердечное признание, добросовестная работа в местах заключения, зачеты… А потом снова встречался с Бычковым в тюремной камере или в его кабинете.
— Ну что мне с тобой делать, — сказал Бычков, глядя на неунывающее лицо Виктора, усеянное веснушками. — Что, скажи на милость? Ты у меня уже шестой раз.
— Сажать, — весело ответил тот. — Что же еще?..
— Конечно, без этого не обойтись, придется, а мне жалко.
— Вам-то чего?.. Мне не жалко, а вам жалко.
— Пропадешь, а парень ты неплохой. Остепенись. Зачем тебе все это нужно?
— Жениться надо, Виктор Павлович (он называл Бычкова не «гражданин начальник», а по имени и отчеству, и тот не возражал). А кто за меня, такого, пойдет? Порченый я теперь. От работы отвык, стоять-то у тисков каждый день по восемь часов… Да еще попробуй устроиться с моей анкетой, прописку ведь не дадите?
— Трудно, не спорю, — сказал Бычков, хмурясь. — Кто же виноват в этом? Сам виноват. А дальше будет еще тяжелей. С рецидивистами, сам понимаешь… Отсидишь, приходи, устроиться я тебе помогу. Поручусь своей головой, потому что верю в тебя. Но прежде всего сам для себя реши. В этом никто тебе не поможет…
Забирался в квартиры Виктор не ко всякому. Высматривал «паразитов», «недорезанных буржуев», как выражался он, называя состоятельных людей, ставших его жертвами. Бычков пытался разуверить его, объясняя, что нет и не может быть у нас теперь буржуев, но тот упорствовал. Эта «классовая» ненависть уживалась в нем с довольно распространенной тогда в преступном мире романтикой и даже с сентиментальностью. Был случай, когда Виктор, спускаясь днем по лестнице, увидел приотворенную дверь в квартиру, зашел — чем черт не шутит?.. Никого. Смотрит, в комнате малыш играет в кроватке, на столе — наган; повертел головой, увидел на гвозде милицейские шинель и фуражку. Присвистнул от удивления. Надо уносить ноги. Вытащил из кармана яблоко, сунул малышу и — смотался. Потом выяснилось: жил там сотрудник седьмого отделения милиции. Вышел купить хлеба в булочную. Жена была на работе. Вернулся, заметил яблоко у сына, поразился: «Откуда у тебя яблоко?» — «Дядя дал». — «Какой дядя?» Но что мог сказать трехгодовалый малыш? Милиционер оглядел комнату. Все цело, и наган на месте! Отлегло…
Другой раз залез по ошибке не в ту квартиру, которая была заранее намечена, а этажом ниже. Комнаты обставлены бедно, взять нечего. Собираясь уходить, заметил на столе записку. Прочел. Из нее было видно, что дочь ушла на рынок продавать пальто и купить на вырученные деньги лекарство матери. Расчувствовался. Положил на стол деньги, несколько сотен, все, что оказалось в кармане, приписал: «Здесь был вор, деньги используйте как знаете». И ушел, довольный собой.