Ленинградцы — страница 62 из 79

— Знакомьтесь, — сказал Соколов, — Володя Капустин, мой практикант. Скоро начнет работать самостоятельно… — И добавил с грустью: — Вот и готовим себе смену помаленьку.

Лицо у Володи совсем юное, даже нежное, не испорченное покамест морщинами прожитых лет. И глаза блестящие, пытливые, жаждущие знаний. Я подумал о том, что ему, наверное, повезло с наставником. И мысленно произнес напутствие: пусть и Володя будет таким, на ком держится земля.

Анатолий СтерликовЕГОРЫЧ

По небу не облака, а какие-то мокрые лохмотья. Секущий холодный ветер, как траву, пригибает прибрежный ольшаник, вспенивает Неву. Течение раскручивает туда-сюда красно-желтую швартовую бочку. Рейд по-прежнему пуст, если не считать плавкрана, на который мне нужно попасть. Стальные концы, якорная цепь, удерживающие его в сотне метров от берега, туго натянуты. Водолазный бот тоскливо прижался к черному корпусу крана, будто просит у него защиты.

Строители водонапорной станции, встретившие меня на берегу, уже подали сигнал на кран: я вижу, как подхватило и понесло течением шлюпку, отвалившую от борта.

…Здороваясь с Егорычем, я ощущаю его ладонь, теплую и грубую, и такую большую, что на ней, наверное, уместится вон тот чайник, который на углях возле топки трезвонит своей крышкой. Кочегару давно за шестьдесят. Ему начислили пенсию, но он остался кочегарить. Объяснил так: «Буду работать до тех пор, пока ноги носят. В отставке, говорят, люди быстро чахнут».

Егорыч поудобнее усаживается на решетку над котлом, отгораживается от ветра фанерными листами и начинает расспрашивать о моем житье-бытье. И я рассказываю, вместо того чтобы интервьюировать известного кочегара. Ибо для Крупнова я, как и прежде, товарищ по работе.

Потом я достаю блокнот. Не так давно мы условились, что при встречах он будет кое-что рассказывать о себе. Вообще-то с Егорычем мы любили потолковать о том о сем еще в те времена, когда я был матросом плавучего крана, на котором и ныне работает Егорыч — Петр Егорович Крупнов.

Впоследствии, когда меня «повысили» (так считает Егорыч), то есть назначили корреспондентом в транспортную газету, я спохватился и стал приходить на кран уже с блокнотом и кое-что записывать. Мой Егорыч — скромный, умеренный в своих личных притязаниях, в жизни не очень заметный человек. Профессия же у Крупнова по нынешним временам — редкая, можно сказать, вымирающая. Он — судовой кочегар. Вот, к примеру: сколько пароходов осталось в СЗРП — Северо-Западном речном пароходстве? Знатоки утверждают, что пароходы еще есть. Но лично я на акватории ленинградских портов СЗРП вижу лишь «Маклин», буксир, разделяющий с шестидесятитонным плавкраном все тяготы и лишения рейдовой жизни. Однако плавкран не в счет. Собственного хода у него нет. Можно с полным основанием говорить, что само название «пароходство» — чистейший анахронизм. Что касается кочегаров, то они перестали быть на транспорте тем, чем были раньше. Еще два слова об этой умирающей профессии. У котлов рекордов не ставят. Как у станков, например. «Пар на марке, вода по уровню» — вот рабочая формула кочегара.

— Ты, я вижу, мою биографию намереваешься во всех подробностях пропечатать, — говорит Крупнов, поправляя лист фанеры так, чтобы прикрыть от ветра и меня, — ты бы лучше про Бабошина что-нибудь написал. Ведь наш «Ижорец», на котором мы с Николаем Дмитриевичем Ладогу пенили, теперь на пьедестале стоит, памятником стал. Обо мне же много не скажешь. Бабошин вывел было меня на командирскую стезю, помощником механика сделал. Выше этого я и не поднялся, А теперь вот кочегар. Должность, как видишь, не высокого ранга, Бабошин — другое дело. Он хотя тоже без образования, и на пенсии так же кочегарил, но ты должен принять во внимание то, сколько лет он капитанствовал, и правительственные награды его… Ладно, дело хозяйское. Начну по порядку, коль ты против меня блокнот навострил…

Родился я в одиннадцатом, выходит, лет на восемь позже нашего «голландца», которого ты в давешней заметке динозавром обозвал. Никакой он не динозавр, а что ни есть работяга стоящий. Динозавры же никакую работу не работали, тунеядствовали на земле, растения полезные под корень уничтожали, оттого и следов не оставили. А «голландец» — трудяга. Он баржи затонувшие с провиантом еще при царе поднимал. А в Отечественную — катера торпедные, изувеченные в боях, на стенку для ремонта ставил…

Своей тяжелой рукой Егорыч похлопал по вентиляционному раструбу, торчащему над пропастью котельного отделения.

— Значит, родился я при старых порядках… Советская власть не в один день учреждалась. Особенно в нашей тверской деревне. Стало быть, и рос я как бы еще при старых порядках… Однако давай-ка будем в словах очередь соблюдать. В разговоре тоже надо курс держать, а то недалеко уплывешь… Как родился, крестился — неинтересно. Начну прямо с учения. В школе я, как сказал бы внук, был ударником. Мои однокашники уличанские еще «аз» и «буки» слагали, а я уже сказки читал.

Читал я много. Родители поощряли. Бывало, отец с дедом кожухи шьют, а я при свете лучины или каганца Прибоя-Новикова читаю… У отца Владимира брал. Такой уж у нас поп был, как бы прогрессивный. Ну, ладно, бог с ним. А то еще напишешь, что батюшка мне путевку в жизнь дал.

Всего Новикова-Прибоя прочитать не успел. Отец сшил мне кожушок да отправил в Москву учиться. Нет, не на рабфак или еще куда по той же части. На рабфак меня наши деревенские комсомольцы обещали послать. Подрасти только, говорят, годика через три. Но их тут мой батька опередил. Он считал, что рабфак — блажь непозволительная для деревенского парня. Грамоту освоил — и ладно, теперь овладевай ремеслом. И послал он меня учиться на краснодеревца…

Кроме меня Егорыча слушают еще и члены обоих экипажей — крана и катера. Я нахожусь на плавкране в тот момент, когда его команда совместно с водолазной бригадой завершает укладку водозабора крупнейшей в Ленинграде насосной станции. Сейчас, пока Владимир Цуприк отыскивает под водой стык и обследует траншею, большая часть людей свободна.

Цуприку не просто отыскать стык. Осенние дожди снизили видимость до нуля, и водолаз орудует вслепую. Да и течение здесь, на нижней ступеньке Ивановских порогов, не очень-то способствует подводным работам. Для того чтобы Цуприк мог удерживаться на месте, ему опустили балластину — пятипудовую свинцовую болванку, которая выполняет для водолаза роль якоря.

Из динамика доносятся хрипловатые звуки. Егорыч умолкает, прислушивается к голосу водолаза, сильно искаженному динамиком. Кое-что можно разобрать: «Я ехала домой, я думала о вас…»

— Ишь ты, поет! — простодушно восхищается Егорыч. — Небось, как рак ползает вокруг балластины, а поет… А мы тут вроде бы и на свободе, а понурые ходим… Ну, так на чем мы остановились? Ага. Значит, послал меня на краснодеревца учиться… Нет, не жалею, хорошая специальность. Да и с детства у меня интерес к дереву был. У деда в плотницкой все время обретался.

Мастер мой человек серьезный был. Щербатить материал не позволял. А загуби я понапрасну инструмент — так он бы меня со свету сжил. Так-то. Однако мы с ним мирно жили. Даже похвалил он как-то меня: «У тебя, Петр, — сказал, — рука твердая и глаз верный. Дерзай далее». Я и дерзал. Старался преуспеть в этом деле… — Егорыч вдруг умолкает и задумчиво смотрит на воду, в то место, где всплывают пузырьки, выдающие местонахождение водолаза. — Да-а-а… А вышло так, что учиться не довелось и в мастерстве вершин не достиг. На транспорт пришлось перейти. Можно сказать, ради куска хлеба. В те времена на транспорте паек давали и заработки неплохие были. А у меня семья, вишь, образовалась. Моя благоверная в тридцать пятом Валентина принесла. Зина в тридцать седьмом родилась. А вслед за ней и Виктор объявился.

Так и не пришлось учиться. А жаль… Знания — они всюду нужны. Взять даже такое дело: растут у тебя детишки, и возникают у них вопросы всякие. А чтобы детишкам отвечать на эти вопросы по существу, нужно знания фактические иметь… Ох, закалякался я с вами! Давление вон падает, нужно стрелку обратно на «марку» тащить… — С этими словами Егорыч проворно спускается по отвесному трапу и принимается греметь ломиками и шуровками. Он готовит котел к чистке.

…Из динамика доносятся команды водолаза: «Майна! Вира! Стоп!»

Идет стыковка оголовка с уложенными в траншею трубами. Под водой, разумеется.

Движения крана и груза сопровождаются выкриками команд, грохотом лебедок, несмолкаемым воем подъемной машины. Среди этой палубной суеты невозмутимость обычно сохраняет кочегар. В самые горячие минуты для экипажа он может сидеть на решетке над котлом, где не только безопасно и спокойно, но и тепло.

Но Егорыч не безучастен ко всему происходящему, нет. Он бдительно следит за ходом событий. Хороший кочегар, по его мнению, должен наперед предполагать расход пара, так как возможности старого изношенного паровичка весьма ограниченны. Стрелка манометра еще дрожала у цифры «шесть» (максимальное давление семь атмосфер), а Крупнов уже приступил к чистке.

Егорыч орудует «понедельником», тяжелым двухпудовым ломом, взламывает спекшуюся шлаковую подушку, закупорившую отверстия колосниковой решетки и преградившей доступ воздуха в топку. Рубашка на спине потемнела от пота, а подошвы дымятся. На палубе — ветер, холод промозглый, а тут, ниже ватерлинии, — сущее пекло. Стальные переборки и слани нагрелись от котла и выгребаемого горячего шлака. Напаришься, натанцуешься, пока сдерешь прикипевший шлак с колосников.

К Яковлеву, кранмейстеру, подходит «дед» — Александр Иванович Спиричев, старший механик:

— Надо сказать ребятам, чтобы водолаза отозвали. Давление совсем упало. Боюсь, Егорыч «посадит» котел.

— Узнает Егорыч, что из-за него застопорились — зажурится. Давай так, Иваныч. Будем топать самым малым пока. Он, может, все-таки успеет почистить котел на ходу и поднять давление.

После этого разговора прошло примерно четверть часа, а машина по-прежнему не могла увеличить ход. Стрелка манометра, как прилипшая, стояла где-то у трех с половиной атмосфер. Лишь по истечении еще двадцати минут она придвинулась к цифре «четыре». И вновь остановилась. Будто перед ней был не штришок на эмали, а шип стальной. Ход по-прежнему — «самый малый». При таких темпах труба и кран перемещаются не быстрее улитки. На вопрос обеспечивающего водолаза, следящего за погружением второго оголовка, Спиричев отвечает хмурой шуткой: