А норма его — стремительность. Он «их одним прыжком достиг» — это и о его взлете на Олимп. Только ему и Михаилу Талю удавалось в 24 года получить шахматную корону. Но Таль, увы, и второй рекорд установил: стал самым молодым в истории экс-чемпионом мира — в 25.
Стремительность — во всем облике Карпова, в жестах, в легкости походки, в нетерпеливых лазерных взглядах, которыми он прошивает своего соперника, наконец, в быстроте его игры.
Порыв ветра, полетность — вот первое ощущение, которое он вызывает. Стремительность и страстность натуры, умеющей держать себя в узде. Он владеет временем и собой, как редко кто в столь молодые годы.
Седьмой год Карпов на виду у всего шахматного мира — дает интервью газетчикам, разговаривает с нами с телеэкрана, выступает во Дворцах культуры, институтах, на всесоюзных ударных стройках. Член ЦК ВЛКСМ, он считает пропаганду шахмат, организацию шахматного дела в стране своим важнейшим комсомольским поручением и отменно его выполняет.
Он давно на виду у всех. И всем интересен. И те, кто в состоянии проникнуть в его шахматные замыслы и пережить с ним драмы его идей, прозрений, ошибок, и те, кто только наблюдает за ним из зрительного зала или разглядывает его на экране телевизора, подозревают, что перед ними человек куда более многомерный, нежели о нем принято писать, нежели он сам себя подает.
Впрочем, не берусь решать за всех. У меня же давно начало складываться именно такое ощущение, подкрепляемое к тому же редкими встречами с самим Анатолием. Одна из них произошла в начале семьдесят девятого года в Москве, на квартире у космонавта Виталия Ивановича Севастьянова — председателя Всесоюзной шахматной федерации.
Карпов появился внезапно для меня, румяный с мороза, улыбчивый, приветливый. Хозяин куда-то исчез, пообещав вскоре вернуться, хозяйка варила обед, и мы остались с Анатолием с глазу на глаз в гостиной, где на журнальном столике покоились нарды.
«Играете?» — быстро спросил Карпов.
«Нет-нет», — поспешил заверить я. Помолчали полминуты. Потом разговорились, посудачили об общих знакомых, потом были приглашены хозяевами дома к столу: Карпов — к обеденному, на кухню, где хозяйки потчуют только самых близких гостей, а журналист — к письменному, в кабинет хозяина дома. Мне предстояло записать на магнитофон рассказ Севастьянова о матче в Багио, но появление Карпова, разговор с ним, его острые, неожиданные оценки давно мне известных людей, свобода, с какой он держался здесь, в домашней обстановке, где на него не устремлены тысячи глаз, искренняя заинтересованность чужим мнением, готовность его понять, доброжелательность и непреклонность в тоне голоса, когда он решал по телефону какие-то свои дела, рассеянная улыбка, с какой он ласкал собаку, — все эти проявления живой жизни в знаменитом, прославленном человеке были куда богаче, естественнее его экранных образов и сложившихся о нем представлений. Он не раскрылся, только чуточку приоткрылся, — это вышло совершенно непроизвольно, непреднамеренно и заставило меня увидеть его новыми глазами. И захотелось немедленно разобраться в нем, понять, каков на самом деле этот «игрок и рационалист», что он за человек — как будто это можно сделать немедленно…
— Так что же за человек тот, кто давно объявлен игроком и рационалистом? — спрашиваю у хозяина дома, налетавшего с чемпионом мира вместе — правда, не в космосе, а в воздушном пространстве — не один десяток тысяч километров. Спрашиваю у старшего друга Анатолия — космонавта, ученого, истинного поклонника шахмат и, самое в данной ситуации важное, приметливого наблюдателя и вдумчивого аналитика, чувствующего и понимающего другую индивидуальность.
— Когда я отлучался на полчаса, Толя предлагал вам сразиться в нарды? — вопросом на вопрос ответил Севастьянов.
— Предлагал.
— А между тем он по очень важному для себя делу приехал, времени у него в обрез, но видит — нарды на столе и томящийся в ожидании человек, стало быть, потенциальный партнер… И с ходу — «сыграем!». Мы с ним не раз сиживали за нардами, — давно ли он научился, а сейчас уже весьма грозен. И вообще он всевозможные игры любит — и всегда садится с желанием победить. Это у него в крови, он игрок по натуре… Рационалист?.. Если под этим понимать не прагматизм, не иссушивающий душу практицизм, а деловитость, собранность, самодисциплину, тогда он рационалист, как и многие молодые люди его поколения. Но этим не исчерпывается такое явление, такая богатая натура, как Анатолий Карпов.
Как-то неловко говорить о чемпионе мира по шахматам, что он незаурядный человек. Это вроде само собой разумеется. Но и среди шахматистов, даже выдающихся, даже ходивших в чемпионах мира, были специалисты, своей односторонностью — повторим за классиком — подобные флюсу. Карпов незауряден во всем. Здесь я должен был бы рассказать о его увлеченности живописью и о его пристрастии к театру, к русской классической литературе, к современной, остроритмической музыке, но подобных перечней я, откровенно говоря, побаиваюсь. Что мы доказываем этим реестром «культурных ценностей» — что современный интеллигентный человек культурен?.. А надо ли это доказывать? Да и не путаем ли мы при подобном подходе осведомленность, информированность, престижное многознайство с подлинной культурой, определяющейся прежде всего серьезностью духовных запросов и интересов?.. Человеческая незаурядность Карпова проявляется в серьезности, широте его духовных интересов. И, разумеется, эта незаурядность ни в чем не проявляется так полно и сильно, как в шахматах. Пусть простят и Толя Карпов, и Миша Таль вторжение в их высокий гроссмейстерский мир скромного любителя шахмат, участника школьных и вузовских турниров, но я все же позволю себе порассуждать на предложенную вами тему и с чисто шахматных позиций…
Природный талант Карпова я бы определил как композиторский. Он — композитор шахмат. Я бы сравнил его игру и игру Святослава Рихтера. Исполняя классическое, давно уже сочиненное произведение, Рихтер всегда заставляет нас пережить вместе с ним акт творения этого произведения. И творит он, если так можно выразиться, необычностью алгоритмов.
— Полагаю, эта мысль нуждается в пояснении…
— Извольте. Алгоритм, как в наш кибернетический век хорошо известно, есть предписание, определяющее содержание и последовательность операций, переводящих исходные данные в искомый результат. В нашем случае исходные данные — ноты, скажем, прелюда или концерта. Для пианиста это программа: если он будет придерживаться жестко фиксированной программы, строжайшим образом выдерживая каждый вписанный композитором такт, то это будет лучшее исполнение, но не творчество, не рождение музыки при нас… А вот когда у исполнителя есть своя программа — свой набор алгоритмов, то при тех же исходных данных (ноты произведения) получается совершенно иной результат — и божество, и вдохновенье…
В игре Карпова виден тот же подход. Не жесткая программа, а необычный набор алгоритмов, позволяющий осуществлять глубокую стратегию и очень гибко менять планы применительно к возникающим на доске ситуациям.
Может быть, я и ошибаюсь относительно «игры алгоритмами»?.. Может быть. Но совершенно убежден в том, что Карпов всем существом своим, еще не начиная считать-рассчитывать варианты, своей поразительной природной интуицией — основой его таланта — уже чувствует логичность или нелогичность, правильность или неправильность, перспективность или бесперспективность стратегии, вытекающей из той или иной проанализированной им позиции. Я называю это композиционным талантом. Назвать можно и по-другому — суть-то не изменится. Такой подход к творчеству, на мой взгляд, прежде всего свидетельствует о том, что перед нами выдающийся человек: таких очень мало… Судьба дарила мне встречи с талантливыми людьми, Карпов — один из самых ярких и значительных…
— …И как многие таланты, особенно в искусстве, спорте (а шахматы «проходят» по обоим этим ведомствам), в силу производственной необходимости он очень внимательно прислушивается к себе, изучает себя, сосредоточен на себе?
— Скажу так — многие считают себя незаурядными. Некоторые не только считают, но и являются таковыми. Но вот проявиться эта незаурядность часто не может — отпущенные от природы задатки, способности остаются невостребованными или расходуются вхолостую, потому что человек попадает в беличье колесо личных забот, гипертрофированных личных забот и отношений. Меньше всего хочу показаться ментором, поучающим молодых, — по своей дочери-девятикласснице знаю, как они не любят нравоучений, но все же поделюсь вот каким соображением. Если во взаимоотношениях с другим человеком ты делаешь акцент на себе, своих проблемах, заботах, переживаниях, ты самого себя и обкрадываешь, ибо полнее всего мы выражаем, проявляем себя, когда слышим, понимаем других, сочувствуем им, отдаем.
У Карпова поглощенности собой, сосредоточенности на себе нет. И, как ни парадоксально, именно это дает ему возможность еще больше, еще полнее проявить свою шахматную и человеческую незаурядность.
Севастьянов, очевидно, тоже «играет алгоритмами». Во всяком случае он отступил от предложенной мной жесткой программы — не касаться шахмат, оставив эту сторону дела гроссмейстеру Талю. Через три дня в Таллине мы встретились с экс-чемпионом мира и консультантом Карпова Михаилом Талем. Став в шестой раз чемпионом СССР в конце декабря 1978 года в Тбилиси, отметив Новый год в Риге, Михаил Таль прибыл в столицу Эстонии на турнир, где игрались партии с укороченным контролем времени — по полчаса на партию каждому из соперников.
Таль, как всегда, был нарасхват: турнир, лекции, интервьюеры, старые знакомые, новые знакомые, Всесоюзное радио: «Срочно передайте отчет о начале турнира», московский журналист из соседнего номера в «Виру»: «Миша, когда ты продиктуешь вступление к книге, — сегодня ночью, ладно?..» Но вот наконец мы смогли уединиться и продолжить разговор, начатый год назад в Ленинграде, на антресолях Чигоринского шахматного клуба, в день доигрывания партий последнего тура первенства СССР. Карпов готовился тогда в Боржоми к матчу за звание чемпиона мира, хотя имя его противника еще не было известно. Мы говорили с Талем о Карпове — старший коллега поражался тому, как активно молодой чемпион содействует наполненности шахматного пульса страны и мира, как много и великолепно играет в самых представительных ту