Невероятно обидно, но никаких чудес — мистикой здесь и не пахнет. Все та же система безлимитного матча — она виновата. Кажется, я повторяюсь, но, право же, Карфаген должен быть разрушен: спор гроссмейстеров должны решать шахматные факторы, а не способность пересидеть партнера.
В безлимитном матче наступает период, когда изнуренные «перетягиванием каната», вымотанные колоссальными нервными перегрузками и придерживающие до поры (до какой — неизвестно) НЗ энергии, сил, соперники уже не могут выдавать чистую продукцию. С восемнадцатой по двадцать вторую Карпов и впрямь был в ударе, но провести всю партию от начала до конца на одном дыхании он уже не мог — только фрагментарно. А потом наступают минуты какой-то запредельной усталости, и тогда ты становишься неуправляем, и начинают мерещиться страхи, и ты, чемпион мира, на видишь элементарный ход, прекращающий сопротивление противника, как в двадцатой, — его видят в зале почти все, даже наш милейший доктор, давненько не бравший в руки шахмат. Или вдруг, как в двадцать второй, когда сделано сорок ходов, до откладывания остается сорок минут, позиция — лучше не бывает, можно ход записать, можно сделать открытый очевидный ход и акт о капитуляции будет подписан тут же, — ты вдруг начинаешь громоздить ошибку на ошибку… Что, почему — и сам потом объяснить не можешь. Это и есть неуправляемость. Кто-то в такие минуты отключается, начинает засыпать, попадает в цейтнот, а у Анатолия сработала его импульсивность, обычно контролируемая волей. В интервале с сорок второго по сорок седьмой ход он сделал пять ошибочных ходов из шести! Но то были цветочки, а ягодки созрели к двадцать пятой партии, когда он блестяще переиграл соперника, мог забрать ферзя за ладью и коня — все в зале видели, и он признался потом, что видел, но усмотрел какие-то технические трудности и за два хода абсолютно выигранную позицию превратил в абсолютно проигранную. И если бы претендент не поторопился на сорок первом ходу напасть на две ладьи, спастись бы чемпиону не удалось.
ЖУРНАЛИСТ. Пятую победу Карпова от четвертой отделяет длительный интервал в десять партий. После двадцать седьмой счет стал 5 : 2, оставалось выиграть только раз, всего один раз…
ТАЛЬ. А он проиграл три раза из четырех — невероятный для него результат. Ведь в финальном матче претендентов семьдесят четвертого года он проиграл всего дважды… Но то был матч с определенным числом партий — двадцать четыре, а здесь — без ограничений. И на самом финише, при счете 5 : 2 безлимитная система, прямо скажу — дурацкая, сработала уже в другом плане. Надо выиграть шесть партий — шестую за тебя никто не закончит, а вся твоя предыдущая шахматная жизнь, жизнь матчевого бойца подсказывает: «При счете 5 : 2 играй спокойно, противник рванется, напорется и проиграет, а не проиграет эту партию, ты все равно победишь — 5 : 2». Умом-то он понимал, что надо выигрывать шестую, но прежний настрой, старое чувство в нем сидело крепко: у меня хорошее преимущество — зачем же мне его терять?.. К тому же психологическая раздвоенность происходит на фоне страшной усталости и колоссального нервного напряжения сверхмарафона. И вот счет в матче, которому по идее, по логике борьбы давно бы уже надо было закончиться, вдруг к тридцать второй партии становится равным. После двадцать девятой партии (счет 4 : 5) Корчной дает интервью, где предрекает скорый разгром Карпова, после тридцать первой (5 : 5) собирает пресс-конференцию и громогласно оповещает, что в следующей, тридцать второй партии он примет дела у экс-чемпиона мира.
ЖУРНАЛИСТ. А между тем в штабе нашей делегации…
ТАЛЬ. Появился Виталий Иванович Севастьянов и сделал гениальный ход. Из нешахматных «ходов» в Багио это был, безусловно, лучший ход.
СЕВАСТЬЯНОВ. Карпов сдал тридцать первую партию, мы приехали в коттедж, минут двадцать он разбирал ее с секундантами — обидно было донельзя, все трудности уже преодолел, ничья лежала в кармане, но не увидел ход, который вел к ничьей, до сих пор его помню — Лc4… И в двадцать девятой аналогичная картина — тоже упустил ничью. Сказать, что Толя выглядел расстроенным, значит очень приблизительно, очень мягко передать то, что он испытывал, как переживал… Все было ясно: надо что-то делать, как-то переключить его. Но что и как? За три с половиной месяца интенсивнейшей, выматывающей работы в Багио он всего лишь раз выбрался на пляж — на полдня…
Я даже вспомнил в тот момент, как мы с Николаевым собирались лететь в длительный полет на «Союзе-9» в семидесятом году, напряженно готовились, а к нам все шли и шли специалисты — и с корректировкой исследований, и с доработкой какой-нибудь аппаратуры — тысячи вопросов, работа, работа, работа… Настолько мы устали, что на людей уже волками стали поглядывать — не подходи! И тут наш шеф, генерал Каманин, возьми да скажи: «Знаете-ка что, ребята, бросайте вы всю эту лабуду — вы полностью готовы, а они до самого старта будут вас мучать — и поедем на рыбалку». И поехали мы щук ловить на одно казахское озерко, поросшее камышом. Одна злая щука тяпнула моего Андрея за палец — то-то врачи переполошились: как бы заражения не вышло — через два дня в космос уходить. А как часто потом в полете вспоминали мы эту рыбалку — пустыню, озеро среди пустыни, птички там летают, поют… Засыпаешь в невесомости под птичий пересвист. Хорошо. Ну и рыбалка была отменная. Мы даже забыли, что нам надо в космос лететь…
Вспомнил я это и подумал: надо Анатолию срочно сменить обстановку, встряхнуться, отключиться от шахмат, черт побери! Спросил у Миши, Юры, Игоря, сколько ему перед тридцать второй партией надо заниматься. «Не больше суток», — говорят. Это было в пятницу вечером, а так как Карпов взял тайм-аут, в нашем распоряжении были суббота, воскресенье и понедельник, а играть надо было во вторник. Понедельник — шахматам, а на субботу, говорят, помощники, забирайте его куда угодно. А куда? В горы? Посидеть где-нибудь в ресторанчике, музыку национальную послушать, посмотреть восьмое чудо света — рисовые террасы в горах… И вдруг осенило: завтра же в Маниле финальный матч чемпионата мира по баскетболу, наши играют с югославами. «Может, махнем?» Он загорелся: «А что, поедем!» И мы поехали — от Багио до Манилы двести пятьдесят километров, сто из них — серпантин, дождь поливает отчаянно, дорога мокрая, в горах. И ну как что-нибудь случится? Или просто от этой встряски наш чемпион совсем расклеится — какой же я тогда бы грех на душу взял, сейчас страшно подумать. А тогда все это в расчет не принимал, — видел, надо действовать, и действовал. Посмотрели мы матч — предельно драматический. Толя отчаянно переживал за наших, кричал «молодцы!», в раздевалку советской сборной зашли — Толя смотрел на ребят, достойно сражавшихся, но проигравших всего одно очко в дополнительной пятиминутке, видел отчаяние Андрея Лопатова, — его утешал ветеран Алжак Жармухамедов: «Не плачь, Андрюша, ты еще совсем молодой, еще будешь чемпионом мира, обязательно будешь. Тебе не в чем себя упрекнуть — ты все отдал сегодня, так и надо сражаться». Толя смотрел, слушал и примерял это к себе — только что был выключен из сети напряжения и вот снова включился… А потом мы осмотрели манильские музеи и поехали обратно. На последнем крутом повороте увидели сверху освещенный Багио. Толя даже вздохнул: «Ох, Виталий Иванович, я и забыл, зачем мы на Филиппины приехали — играть же надо…» И тут же энергично добавил: «Играть и заканчивать матч!»
Приехали к ужину, поели. Ребята ко мне подходят, Игорь, Юра, Миша, удивляются: «Мы не узнаем Толю, что с ним произошло?» Он снова был энергичный, неунывающий, бесстрашный, каким мы привыкли его видеть всегда. Он рвался в бой: «…и заканчивать матч!»
ЖУРНАЛИСТ. А дальше?
СЕВАСТЬЯНОВ. Мы вернулись в воскресенье вечером, в понедельник он работал, во вторник перед партией отдыхал. А потом… Впрочем, все знают, что было потом. И из тысяч поздравлений, полученных с Родины, самыми дорогими были поздравления Леонида Ильича Брежнева, высокая оценка, которую дал руководитель Советского государства, Коммунистической партии достижению Карпова: «Вся наша страна гордится тем, что в тяжелой, упорной борьбе Вы проявили высокое мастерство, несгибаемую волю и мужество, словом, наш, советский характер».
Так завершился матч в Багио. А через четыре месяца, в конце февраля 1979 года, Карпов отправился на международный турнир в ФРГ. Это был его первый старт после Багио. Но до финиша турнира он — впервые в жизни — не дошел. Известие о смерти отца заставило его прекратить соревнование и вылететь на родину. 7 марта в Москве Анатолий похоронил отца — самого близкого ему человека. Евгению Степановичу Карпову шел шестьдесят первый год.
В Златоусте, городе русского булата, Карпов-старший, инженер одного из машиностроительных заводов, показал своему четырехлетнему Толе, как ходят шахматные фигуры, сыграл с сыном первые партии.
Отец был первым шахматным учителем чемпиона мира. А его главным наставником, человеком, который, по выражению самого Анатолия, «сделал сознательной мою жизнь шахматиста», стал ленинградский гроссмейстер Семен Абрамович Фурман. В свое время решение Анатолия переехать в Ленинград из Москвы, где он учился на механико-математическом факультете МГУ, во многом объяснялось желанием жить рядом со своим тренером. И Карпов перевелся в Ленинградский университет — но не на матмех, а на экономический факультет, посчитав, что серьезные занятия математикой и шахматами несовместимы.
Тем Карповым, которого знает весь мир, тем Карповым, которым гордится страна, уральский мальчишка, выпускник тульской средней школы, стал в Ленинграде. Десять лет прожил Анатолий в нашем городе. Десять самых плодоносных, спелых, золотых лет из своих двадцати девяти (он родился 23 мая 1951 года). В Ленинграде пришла к нему первая его большая победа — выигрыш межзонального турнира. Будучи ленинградским студентом, он стал чемпионом мира. Ленинградец Анатолий Карпов отстоял звание лучшего шахматиста планеты. В Ленинграде он окончил с отличием университет. Ленинградские комсомольцы дважды избирали его делегатом комсомольских съездов. В Ленинграде зимой восьмидесятого года коммунисты экономического факультета приняли его в партию. Уральский самоцвет получил ленинградскую шлифовку, огранку. Доброжелательность, благородство, деликатность, а также серьезность и глубина мысли — то, что издавна входит в состав ленинградской нравственной духовной атмосферы, были впитаны молодым человеком и стали его органикой, его естеством.