На окошенном крае стоит бездеятельно комбайн, тут же — ненагруженные автомашины. Только мы к ним подрулили — сразу вокруг собрался народ.
Лица хмурые:
— Режемся…
Это значит, что колеса силосоуборочного комбайна взрезывают почву, перенасыщенную влагой, — дождит вообще сверх всяких норм.
Можно, махнув рукой, косить дальше. Но прав был мой сосед по районной гостинице: Сергеев сам не позволит и другим повелит — корневую систему многолетних трав не портить, думая об укосах следующих.
— Куда дальше! — слышны голоса. — Да и вечереет…
— Так-так, — Сергеев скороговоркой. — Так. Значит, пусть сюда Дорофеев по-быстрому. Кто первый добежит к весовой, тот и передаст ему.
Я еще в мехмастерских успел повидать машину, на которой работает Дорофеев: она опять-таки не похожа на своих собратьев по серии. Вместо стандартных, в тридцать сантиметров шириной, колес — дорофеевская «обута» в другую резину. Потому что узкое колесо и есть то самое «лезвие», которое вожделенно впивается на ходу во влажную землю, режет ее, портит корневища.
А резина широкая (ее называют арочной), в обхват с хороший бочонок, — вроде бы лыжи для заснеженного пути: комбайн идет ходко и по переувлажненной трассе, не портит многолетних трав.
…Закончилась полевая пятиминутка, нам снова в путь. Это маневр техникой; подобное содержится и в знаменитом ипатовском методе хлебоуборки.
Здесь тактическое обоснование нашего переезда таково: «Ничего, что на переход убежит определенное число минут. Там — почва с песочком, она с утра успела просохнуть, теперь посуше. К закату дело идет? Ничего, ничего. Даже если каждый из нас сделает по одной ездке — приплюсуется сорок тонн силоса. Тоже вес!..»
Все это объяснено мне в кабине. Пока едем, я спрашиваю о лучших в его отряде. Сергеев одной из первых называет фамилию Евпалова. А она мне немного знакома.
Евпалов, Евпалов… Так и есть: в блокноте она появилась, эта фамилия, после встречи в рабочкоме совхоза. Там и поведали вкратце судьбу этого человека.
Его зовут Анатолием. До работы в отряде жизнь вроде бы дала трещину. Разладилась вконец. Пошел по совхозу упрямый слушок, что Анатолий стал куда чаще прежнего заглядывать в рюмку.
Ну, и поехало-пошло: в одном месте не сработался, в другом. Глаза все с краснотцой, голова понурая: «Значит, такой я неприкаянный…» И — опять за нее, за горькую…
Сергеев как-то повстречался с Анатолием. Поговорили. Тот снова свою песню: «Все одно никому я не нужен, никто меня не берет!» — «А если я тебя?..» — «Не дозволит начальство!»
Сергеев пошел в дирекцию. Вроде как на поруки взял? Да нет, совхозное руководство давно присмотрелось к Сергееву: коль он берется за какое-либо дело, то худого от этого никогда нет. Потому ему и тут не возразили.
И Анатолий прижился в отряде. Почувствовав к себе доверие, круто изменил свои прежние повадки: то один из водителей Евпалова к себе зазовет, то другой. Не ханжи, иногда и бутылка на столе появится. Но в тепле, в доме оттаивал постепенно человек, по личным причинам чувствовавший себя до этого одиноким, никому не нужным…
Словом, через год примерно Анатолий Евпалов стал другим человеком. И когда на следующую страду зашла речь в парткоме, кого бы на период заготовки кормов в партгрупорги — Сергеев опять вспомнил человека, опять вроде как размыслил вслух: «А что, если мы комиссаром Толю Евпалова?..»
Теперь у него в отряде есть хороший комиссар. Его фамилию начальник мехотряда называет в числе первых, когда речь касается и передовиков соревнования за успешную подготовку к зиме.
К новому месту работы мы приехали вторыми. Впереди нас оказался ГАЗ Толи Михиенкова — он рванулся более прямой дорогой, проселками, а мы — асфальтом.
Вечереть только-только начинало.
Подруливали одна за другой остальные машины. Выстраивались ровно, будто на армейском плацу. Шоферский народ расположился уютным кружком на траве, подстелив ватники или водительские сиденья — кто какой хозяин.
Подсели к обществу и мы.
Поодаль реяли над далековатой щетинкой леса большекрылые птицы.
— Выжидают… — кивнул в их сторону Сергеев. Оказалось, здесь давно, уже несколько лет кряду, облюбовали себе жилье аисты.
— Одна и та же стая, — пояснил Сергеев. — Всегда нечетное число. В прошлую уборку зерновых Генка считал — девять. А нынче семь бывает, бывает — пять. Значит, с холостяком одним, или со вдовцом. Все парно, а его не гонят, горемыку. Жалеют, — и голос у него потеплел.
— А что их привлекает?
— Да как же!.. Хлеба убираем, травы ли косим — распугиваем и мышей полевых, и кое-где лягушек, жаб. Они пешком, крылатые, нам вслед и ходят. Нечетные… — Сергеев улыбнулся, поднимаясь.
Опять стало похоже на армейский плац: командир поднялся, остальные (правда, без громкой, по-воински, команды) тут же пошли к своим машинам. Потому что подоспел комбайн. И начал действовать, заработал без понуканий и инструкций четкий «сергеевский» конвейер, о котором мне рассказывали еще в районном центре — в Кингисеппском горкоме партии: «У него ну как на настоящем конвейере: один за другим, по технологической цепочке, безостановочно, упорядоченно…»
Верно. Четкая, заранее отлаженная, отработанная вереница.
Конструкторы силосоуборочной машины — она создана совместно странами — членами СЭВ — предусмотрели на крыше водителя мигалку. Ну почти такая же, как на «скорой» или «пожарной». Надо подозвать очередную машину под погрузку — водитель комбайна и включает призывный свет.
У Сергеева он не включает. Нет необходимости: сергеевцы, как суворовские гренадеры, — каждый знает свой маневр, каждый внимательно следит, чтоб не потерять даром времени, не дать комбайнеру возможности сигналить мигалкой.
Очень ладно работалось по вечерней зорьке отряду Сергеева. Он действовал примерно в тех местах, где некогда погиб у «дегтяря» пулеметчик. Его прах ныне захоронен в братской могиле, вблизи родной всему роду Сергеевых деревни.
Сергеев показал мне, даже дал подержать в руках узкую, с выцветшими, тронутыми временем краешками полоску бледновато-розовой, чуть пожухлой, похожей на пергаментную бумажку. Сказал, что сын, Андрейка, и обмерил ее: 13 сантиметров в длину, 4 — в ширину.
Этот листочек был в пластмассовом патрончике, который подобрали у отвала в майский пахотный день.
Не могу забыть, как мы вместе с Сергеевым после работы, в густые сумерки притормозили близ околицы его родной Тормы.
На развилке, среди пышных, ухоженных флоксов и солнечно-оранжевых ноготков, стояла укрепленная вертикально плита из нержавейки. Большая, отполированная до зеркального блеска. На ней четко, строгим шрифтом выфрезерованы фамилии земляков.
Вся Торма — неспешно обойдешь в десяток минут. А погибших на войне — 22… Почему-то тот скорбный список начинается на плите с буквы «С»:
«Они погибли за Родину: Степанов И. Д., Семенов М. М., Сергеев А. К., Сергеев А. Н.»…
— Вроде бы однофамильцы, — тихо сказал стоявший за моей спиной Сергеев. — Хотя знаете как в деревне? Все окрест если не ближние, то обязательно дальние родичи.
— А того пулеметчика где захоронили?
— Поближе к центральной усадьбе. Тоже, значит, наш земляк, если голову на нашей земле сложил.
В «смертном медальоне» было указано место рождения, фамилия, имя, отчество: «…Уроженец деревни Романово, Романовского сельсовета, Калининской области…» А года рождения почему-то не указано.
Все равно я переписал данные: вдруг где-то и есть родные солдата, захороненного теперь в нашей, родной для всех — калининских, кингисеппских и иных, — кровно родной, побратавшей нас спокон веку земле.
…На полную мощь работал сергеевский конвейер: спешили ребята, подгоняла их вечерняя зорька.
Вот настал черед и нашего ЗИЛа. Общее отрядное правило, распространяющееся и на командира: мы, скажем, приехали вторыми, вслед за Толей Михиенковым. Значит, и под погрузку сохранится очередность: мы вторыми пристраиваемся, пробежав сотни метров свежескошенной дорожкой к комбайну. Нет никаких команд типа «начали» или «давай»: шофер и комбайнер понимают друг друга без слов и жестов.
Может, кто видел в кино дозаправку в воздухе военных самолетов? Они имеют зримый связующий символ — серебристый канатик-шланг. Шланг этот ясно видим — и яснее смотрится четкая, спаренная работа двух пилотов «на ходу», во время скоростного полета.
А здесь — никаких тебе канатиков, никаких соединений. Но есть полное впечатление: слиты воедино шоферская и комбайнерская кабины, спарены воля водителей, каждое из их движений.
Силосоуборочный забуксовал — прорабатывает мотовило. Во мгновение Станислав исчезает из кабины, оставив нас вдвоем с Андреем. Вот Сергеев вместе с комбайнером — это Кирилл Васильевич Запорожан, он тоже значится в моем списке лучших из отряда — колдуют, высвобождая мотовило.
Кажется, и минуты не прошло, — вновь заработали на сопредельных скоростях, как тот самолет с летающим танкером, обе машины. Вновь в наш, не по росту ЗИЛа высокий кузов сыплется и сыплется густой зеленый пахучий дождь. Измельченная тимофеевка заполняет кузов равномерно. Это Станислав регулирует загрузку, то слегка сближаясь с комбайном, то как бы отстраняясь от него. Ну как самолеты!
Потом нас, загрузившихся ровно и полно, сменяет очередной. Это Сережа Егоров. «Полторы нормы у него — закон», — сказал начальник отряда, диктуя мне традиционный для журналиста список лучших.
Потом мы чуть было не застряли при въезде с проселка на асфальт. И пока Станислав, высадив нас, пассажиров, во имя техники безопасности, буксовал, меняя скорости и направление, неподалеку притормозил кто-то из отрядных. Сергеев буквально ревет мотором своего ЗИЛа, а он, притормозивший, стоит поодаль. Дескать, ты давай. Пока сам. Не сдюжишь — тогда уж я тебе помогу. А как иначе? Если бы я буксовал так же — неужто ты проскочил бы на первой скорости мимо?